Яблоки

За окном гроза и сверкает гром. Джек никогда не боялся грозы, но звук напоминает ему взрыв самолёта. Вспышки света и крики. Лицо бледнеет быстро. Глаза блестят от слёз, но Джек не может плакать. Что-то копится в горле, и тишина сжимает грудь. Сердце не стучит. Болят лёгкие и руки. Атлас гладит его по ладони. Пальцы у него холодные, ткань рубашки едва не царапает кожу. Силуэт в свете фар вспыхивает и теряется в темноте. Джек чувствует его взгляд, чувствует, как тепло от него и непривычно. Как страшно было тогда, в Восторге, глядя в его глаза. На лбу проступили капли пота. Джек шумно выдохнул через нос. В Восторге было холодно и мокро. Под ногами набежавшие лужи и огромный труп с выступавшими венами. Фонтейн бледный, бледнее кафеля в ванной и лица в зеркале. Руки красные, а глаза светят жёлтым. Джек улыбается. Это не Атлас. Джек смеётся. Это не Атлас. Когда они смотрят друг на друга, не отрывая взгляд, у Джека трясутся губы. Это не Атлас. Кто тогда?.. Вот Джек сидит на краю ступеней. Атлас расположился рядом. Он курит, и впереди медленно опускается солнце. Красный закат и вода, разлитая до горизонта. В полутьме сигара горит ярко. Алый свет рассеивается и окрашивает дым. Вдали ни кораблей, ни волн. Океан гладкий и тихий. Лишь мелкие искры огня. Горизонт горит. — Джек? Голос Тененбаум вырвал из лёгкой дремоты. Плечи вздрогнули, и трезвость вернулась. Пустая улица сияла дальними огоньками домов. Горизонт тёмный, звёзды горели рядом с Луной. — Что ты здесь делаешь? — Смотрю, — он замолк перед тем, как продолжить, — на звёзды. Они оба знают, что Джек врёт. Но, когда он поднимается, заходят в дом, и Тененбаум запирает дверь на ключ. Когда она исчезает в комнате сестричек, Джек останавливается в коридоре и сводит брови. Тишина. Он никогда не слышал такой громкой тишины. Ветер затих за окном. Сестрички спали. Тененбаум легла на кровать. Половицы не заскрипели. Не жужжал холодильник, и Джек медленно направился на кухню, чтобы проверить. Шаги отдавались тихим скрипом. От нажатия зажглась лампочка. Когда Джек оказался у стола, заметил у раковины грязные тарелки. Время выбило на них плесень, и Джек подумал, почему Тененбаум не моет их. Хотел спросить, но, обернувшись, сглотнул. Тишины было так много, что она казалась толпой. Словно скопище силуэтов слилось в чёрную массу коридора. По рукам пробежал холод. Джек сжал кулаки и подошёл к окну. Сегодня звёзды ярче. С улицы пахнет яблоками. Красными, как Адам. — Ты должен был слушать меня. Лицо бледнеет, но Джек лишь медленно кивает головой. Атлас стоит за его спиной, положив голову на плечо. От его касаний тепло и спокойно. Его слова расплываются, как Ева по венам. Когда Атлас с одной стороны, мертвенно холодно с другой. — Я знаю, — Джек отвечает тихо, и горизонт горит ярче, чем в аду. — Теперь они оставят тебя одного, парень. Джек пьяно выдыхает и, не двигаясь, смотрит, как дрожат ставни. Атлас перекладывает руку на его плечо и останавливается. Не рядом. Всё ещё позади. Когда Джек говорит «я знаю» опять, они оба смеются. Громко и коротко. Смех дёргает плечи, выдох толкает грудную клетку изнутри. Джек никогда бы не подумал, что умеет смеяться так громко и искреннее. Он прерывается, вдыхает и смеётся снова. Так, словно не может напиться этим чувством приближения дна. Ему кажется, что смех — не звук. Смех осязаем. Смех поднимается и медленно дотрагивается до грудной клетки. Смех — что-то мокрое и холодное, он задохнётся, если «что-то» окажется выше. «Что-то» дотрагивается до шеи, и Джек чувствует, как воздух покидает его. Дыхание рвётся, как струны. Сейчас он захлебнётся. … В тишине смех казался громче. В голосе Атласа звучит знакомый хрип. Джек никогда не слышал, как он смеялся. Он слышал, как смеялся Фонтейн. Но это не Атлас. Не Атлас. Атлас всегда был здесь. — То, что ты сделал, — говорит он сквозь смех, но Джек перестал смеяться, — тебе понравилось? Волны вдали поднимаются и гладят нос самолёта. Крылья торчат из воды. Джек пытался…пытается разглядеть окошки домов. Огонь выше их и ярче. Что-то не так, и он не понимает… он не понимал, что. Эта ночь была тяжёлой. Сильно болела голова, тошнота давила на горло. Джек часто отходил к раковине. Чувствовал себя лучше, если бы не тошнило только водой. Как давно он ел? Должно быть, также давно, сколько стоят на кухне тарелки. Что-то было не так. Он не понимал… он не понимает, что. Вот они сидят у огромного стекла. По ту сторону лежат здания и падают коридоры. Играет музыка. Она всегда будет играть, и Джек осторожно тянется вперёд. Он видел в каком-то фильме, как проявляют привязанность люди. Ему никогда не нравились прикосновения, но рядом Атлас. Это Атлас. Только Атлас. Больше никого. Скоро они покончат с Эндрю Райаном, но перед этим разберутся с сестричками. Подарков от Тененбаум недостаточно, Адама слишком мало для двоих… Они переглядываются от мысли, что это неправда. И Джек смеётся, и Джек чувствует себя живым. Должно быть, ему нравится убивать. Должно быть, ему нравится делать всё, что говорит Атлас. В комнате темно и ночь до сих пор. Мимо крыши фермы проплывает мелкая стайка рыб. Когда Джек проявляет привязанность, как это делают люди, Атлас держит его за подбородок. Губы сухие и жёсткие у обоих, и Джек слышит, как они смеются, не смеясь. Они редко выходили из дома. В комнатах пахло противно, но как же легко терпеть. Джек теплел, долго и мягко ему становилось спокойнее с каждым днём. Ночь не покидала его. Атлас не покидал его. — То, что ты сделал, — проговорил Атлас, когда «что-то» поднялось до подбородка. Джеку казалось, что это вода. Они оба не знали, вода ли, но «что-то» наполнило лёгкие, — тебе понравилось? Джек заметил несколько тел за тёмными силуэтами коридора. Адам не светился, потому что это не Адам, а Тененбаум не говорила, что он не искупит свои грехи. — Да.