Obliviate

      Что такое неведение? Это состояние души, когда в голове шестеренки не крутятся, а под звук барабанных палочек шагают в сторону сумасшествия, которое нельзя никак излечить. Оно калечит разум, уничтожает каждую крупицу клеточек, так активно играющих на сточных водах собственных убеждений. Странно наблюдать, как некогда дивное творение самоуничтожилось с помощью тех самых барабанов, забыв о самом себе.       Андромеда Блэк, когда-то сияющая и ослепительная, тонко сидела на излюбленном кресле самого высокого балкона замка, выкуривая одну сигарету за другой. Где-то в ушах шумело краткое эхо, а клубы дыма крутились вокруг сонной головы. Она не хотела чувствовать.       Не хотела ощущать.       В груди нещадно кололо от вязкого состояния нереальности всего сущего. Андромеда не была слабой, но сейчас ей казалось, что именно таковой она и была. Все испытания, что ей удалось перенести, меркли по сравнению с тем, что она переживает сейчас. — Ты ничего не ешь, — чей-то бархатистый голос мягко окутывал ее и попутно накрывал пледом с узорами из черной пряжи. — Меда, нужно поесть. — Этот плед связала мне Белла, когда нам было по пятнадцать. Она тогда жутко ругалась, когда я пролила любимый кофе на него. Твердила, что просидела несколько ночей, а тут я со своим напитком «уничтожаю» ее труды, — Меда тихо усмехнулась, натягивая плед на плечи. — Пятно ушло, но Белла все еще любит напоминать об этом. — Милая, — Барти сел около нее и взял в руки изможденную голодом и болью ладонь. Какая же она холодная. — Беллы нет.       Он с трудом выговорил это, смотря в стеклянные глаза девушки, чья яркость увядала каждую минуту. Но у нее нет никого, кроме него, а значит, что он должен...Нет... Он обязан сделать все, чтобы она была счастлива, пусть это и будет сложно. Пусть ему придется пожертвовать всем, но он исполнит любую ее прихоть, лишь бы на искусанных губах вновь появилась улыбка.       Только для начала он должен рассказать ей правду.       Спустя бесчисленное количество проваленных попыток, Барти собрался с силами, провел пальцами по щеке девушки и на одном дыхании сказал, буквально разрывая собственную речь: — Беллы нет, — Салазар, верни силы, чтобы закончить это. — Ни Сириуса, ни Регулуса, — он замолчал, а потом снова продолжил, сжимая руку Андромеды все сильнее. — Нарциссы тоже больше нет.       Нет, ей не больно.       Нет, в груди не ломит ребра и не отходит сердце в пятки.       Нет, руки не трясутся от осознания того, что она потеряла все. Но в голове громкий гул не умолкает ни на секунду.       Андромеда молчит и только вяло обводит мужчину взглядом, вырывая ладонь из крепкой хватки. «- Да что за чушь он несет? — твердил настойчивый внутренний голос, тембр которого разрезал мозг Блэк на осколки. — Да что он себе позволяет!»       Андромеда вскочила с кресла, а следом за ней и плед, ложась ковровой дорожкой перед ее ногами. Она дышала мягко, умеренно, словно не выкурила несколько сигарет за двадцать минут, а сердце не стучало монотонные отрезки собственного «Я». — Ты лжешь! — закричала она, будто бы может этим что-то доказать. Но кому это нужно, если единственный человек в ее окружении — Барти Крауч. — Меда, послушай меня.       Он сократил расстояние между ними, аккуратно взял девушку за плечи и попытался уловить взгляд потускневших глаз.       В них не осталось ничего от того огня.       В них не было света.       Барти старательно упрашивал Андромеду послушать его, но семейный характер Блэков не может успокоиться даже в состоянии полного отсутствия рассудка. Девушка вырывалась, царапала белую кожу мужчины хрупкими ногтями, рычала и кричала на него, отбиваясь от крепких пальцев его рук.       Бесполезно.       Но и ему ведь больно.       Только вот она сдалась.       Впервые в своей жизни Андромеда Блэк сдалась.       Без сил упала в руки Краучу, касаясь подолом платья каменного пола и гулко застонала, зарываясь носом в его черную рубашку. Где-то в лабиринте ее тонкой личности начинали затихать надоедливые барабаны, и сознание снималось с белой пелены запутанной цепи, конца которой просто-напросто не существует.       Барти не шевелился. Он даже не дышал. Лишь мягко гладил волосы, чью бархатистость не убьет даже самое запретное заклинание. Что-то нашептывая себе, он ближе прижимал хрупкое тело, стараясь не повредить ничего в тонких костях, но отголоски стука ее тяжелого сердца говорили об обратном.       Он и сам не помнил, сколько времени прошло после войны. Год? Два? А черт его знает, она убила их жизнь. Сколько бы не прошло лет, Барти всегда будет помнить, как Андромеда хоронила каждого родственника собственными руками.       Она ненавидела себя, Крауча, сестер и братьев, весь мир лишь за то, что проявила слабость.       Она ненавидела Барти Крауча за бездействие во время сражения.       Ненавидела сестер за слишком тихие крики, чтобы остановить ее.       Ненавидела братьев за слабые попытки достучаться до нее. — Я прошу тебя, — Меда резко села на колени и взяла лицо Барти в свои руки. А он лишь молчал, стараясь не сводить с нее глаз. — Сотри мне память. — Нет. - Я хочу начать жизнь с чистого листа! — Меда, — Барти достал из кармана палочку и стал крутить перед глазами, рассуждая о чем-то своем, — ты не в себе. — Я обещаю, что вспомню тебя! — Вранье.       Барти злобно зашипел в поломанной воспоминаниями душе и вышел с балкона, оставляя девушку, но и та не остановилась. Это же Андромеда. Его Андромеда.       Она хвостом сорвалась за ним, схватила за рукав пиджака и развернула к себе лицом, смотря безумными глазами в темно-карие. — Ты чертов эгоист. Ты лишь боишься остаться один! Без меня ты пропадешь, а твоя голова это прекрасно осознает! А знаешь что? — Андромеда выхватила палочку из его рук, направляя в свой висок. — Как насчет парочки непростительных? Если ты не хочешь даровать мне новую жизнь, то я закончу эту. Меня семья ждет.       Он долго молчал, смотря на нее, снаружи он совершенно спокоен, но внутри него творился такой ураган, что даже переждать не является простым способом. Его глаза внимательно изучают Меду, и он задумывается лишь о том, как он раньше не замечал этой безграничной силы, так мирно живущей в теле хрупкой девушки с голубой кровью? Почему не придавал значения прекрасным карим глазам, которые так ярко играли с ним в «гляделки»? А эти прекрасные скулы... из-за какой невнимательности он пропустил эти тонкие черты лица, так остро подчеркивающие хрустальность ее небольшого роста? Как он мог упустить пухлые губы цвета зимней малины, которые так безнадежно шептали что-то в воздух?

Он пропустил ее.

      Барти встряхнул головой, освободив себя от давящих мыслей, и подошел к Андромеде, осторожно выхватывая палочку из ее рук.       Ему сейчас рвали сердце на материи. Оно сейчас лопнет под натиском ее взгляда и его дрожащей руки с заклятием на языке. Почему никто не предупреждал, что будет так больно?       Крауч без всякого разрешения коснулся алых губ, ощущая до боли привычный вкус винограда и отошел на три шага назад. Если будет ближе, то он скажет непростительное, а она не простит этого его утопшей душе, которую теперь уже было не вернуть.       Он знал, что сделает это. Где-то в глубине собственной личности понимал, что потерял ее.       Она начнет жить заново, обязательно начнет. Создаст семью и будет жить в прекрасном имении под любящим крылом. Прогуливаться по саду с чудесными яблоками и читать книги на весеннем балконе своей комнаты.       Она будет счастлива, и лишь по этой причине Барти делает это. — Obliviate, — тихо произнес мужчина, без сил падая на пол. Голова, сердце и разум отключились в тот момент, когда неяркая вспышка озарила его глаза и застелила образ теперь уже прошлой жизни.       Наверное, он вернется к истокам своей судьбы, перестраивая ее на новый лад. Переделает самого себя и сотворит чудо из убеждений верхнего треугольника разума. Подумает над исправлением ошибок и расскажет всю правду своей семье, но он не перестанет просыпаться каждое утро и говорить лишь одно и единственно верное имя: «Меда».