Воспоминания

Пятый ныряет в портал с замершим сердцем, судорожно молясь и надеясь, что не облажался в уравнении, и внутренне не может не обрадоваться, когда видит своих братьев и сестер живыми. Однако чего-то всё равно не хватает — он понимает это на подсознательном уровне. Кого-то не хватает. И он почти сразу замечает, кого. Первым делом он идет на кухню и делает себе сэндвич с арахисовой пастой и зефиром — заесть стресс, так сказать. В теле шестнадцатилетнего подростка ему вовсе неудобно, костюм висит каким-то мешком, а недостаток роста особенно остро сказывается, когда ему приходится встать на табурет, чтобы достать пресловутую банку пасты. Эмоции всё ещё несколько притуплены после пережитого стресса, да и вообще, после стольких лет в апокалипсисе и работы киллером его эмоциональная сторона частично вымерла, так что сейчас он, верно, похож на восковую куклу. Пять чисто механически жует сэндвич, почти не чувствуя вкус, и не замечает как трясутся руки, потому что в голове надоедливыми пчелами роятся мысли и обрывки воспоминаний сорокапятилетней давности. Вся семья собирается на кухне в ожидании каких-либо объяснений, и Пятый понимает, что молчание затягивается и что в идеале он должен бы рассказать им, что с ним происходило, где он был и почему появился спустя энное количество времени на пороге их дома в мешковатом костюме и в этом идиотском пубертатном теле. Он прекрасно всё понимает, но в конечном итоге первые слова, которые слышат от него остальные Харгривзы, звучат так: — Где она? — вот так коротко и тихо, но все сразу же понимают, о ком идет речь. Тишину, повисшую на кухне, кажется, уже можно потрогать, и Пятому это совершенно не нравится. Как не нравится и то, с какими виноватыми лицами сидит его чертова семейка. Возбуждающий холодок пробегается по позвоночнику и медленно разрастается в груди, и он подозревает неладное. Он собирается повторить свой вопрос, когда Элиссон, переглянувшись зачем-то поочередно с Диего и Лютером, робко начинает: — Понимаешь, Пятый… — она осекается и отводит взгляд в сторону, подыскивая слова, и Пятый сам доводит себя до апогея напряжения. Догадки в его голове одна хуже другой, а он не для того прожил сорок пять лет в апокалипсисе, каждый проклятый день мечтая о ней, чтобы сейчас вот так терять время и оттягивать встречу. Он сам не замечает, как вскакивает со стула и почти кричит: — Где она?! — Понимаешь, — Элиссон говорит тихо и мягко, как с сумасшедшим, — когда ты пропал… Она, знаешь, она так страдала, что мы… — После того, как она попыталась покончить с собой, — внезапно резко вставляет Диего, — мы решили, что будет разумным стереть ей память. Элиссон инстинктивно кидает на Второго испепеляющий взгляд, но уже в следующую секунду поджимает губы и стыдливо опускает голову, а остальные лишь с сожалением смотрят на Пятого. А Пятый чувствует себя так, будто ему хорошенько зарядили под дых. До него не сразу доходит смысл сказанного, а когда сердце перестает так сильно колотиться в ушах и он вновь обретает способность мыслить, то у него невыносимо чешутся руки и хочется от души вмазать кому-нибудь, чтобы они перестали нести такой откровенный бред. Харгривзы сидят в напряженной тишине, невольно ожидая бури, ибо на бледном лице Пятого за пару минут отображается такой каскад эмоций, что реакцию предсказать попросту невозможно. Злость, растерянность, непонимание, отчаяние, страх, боль — всё это перемешивается на подростковом лице в какую-то зловещую солянку, и выглядит более чем пугающе. Пятый выглядит таким озлобленным, но таким разбитым, что даже у Диего что-то ёкает в груди. — Вы… — полушепотом расходится Пять, смотря куда-то сквозь них всех, — Она…что? В этот момент желательно бы как-то утешить его, успокоить и сказать, что всё хорошо, но номеру Два, видимо, неймется сегодня, и он зачем-то повторяет: — Мы стерли ей память. После того, как она попыталась себя убить. И вот у Пятого снова перехватывает дыхание, а внутри что-то с неприятным хрустом ломается, и это что-то — намного важнее всего лишь костей. Полученная информация предельно проста, но мозг всё никак не может сложить два и два, потому что это разрывает все уже устоявшиеся в нем шаблоны и полностью подрывает и без того относительную психическую стабильность. Пять ещё минуту стоит с каким-то потерянным видом, находясь будто и не здесь, после чего слишком отстраненно выдает, глядя в никуда: — И где она теперь? — Она здесь, — торопливо заверяет Элиссон всё тем же елейным голосом, который теперь кажется не таким уж неуместным. — Наверное, сидит на крыше. Она часто сидит там целыми днями с тех пор, как… Она вновь осекается, понимая, что лучше не произносить этого вслух, но что-то, что по определению должно зваться совестью, заканчивает предложение в её голове: «…с тех пор, как мы лишили её жизни». Пятый рассеянно кивает и неуверенно идет в сторону лестницы, осознавая наконец, что все эти сорок пять лет жил одним лишь призраком прошлого. Ноги его подкашиваются и он едва не падает, но успевает-таки ухватиться за перила.

***

На крыше как-то не по-весеннему прохладно, и Пять зябко ёжится, уже жалея о том, что решил сменить свой костюм на старую форму академии. Холодно ему, впрочем, не только из-за погоды. На самом краю, совсем уж безбоязненно свесив ноги в пустоту, сидит слишком знакомая ему фигурка, и он впервые в жизни испытывает почти животный ужас. Пять слишком рискует сейчас всем своим внутренним миром, выстроенным по большей части из воспоминаний и его беспросветной любви к Восьмой, и он чувствует себя так, будто играет в покер. Причем у всех его соперников флеш-рояль, а у него на руках поганая шестерка пик и червовая десятка. Либо идти ва-банк, либо просто сдаться — третьего не дано. Восьмая напевает какую-то печальную песенку себе под нос, и Пятый оправдывает своё уже пятиминутное бездействие тем, что нужно дать ей закончить, но с каждой секундой ждать становиться ещё невыносимее. Ладони ледяные, но дико потеют, а сердце бешено колотится в ушах и горле, и Пятому впору расплакаться от безысходности. Он негромко кашляет. Восьмая вздрагивает и перестает петь, но оборачивается не сразу, да ещё так медленно, не то надеясь на что-то, не то опасаясь. — Кто здесь? — спрашивает она и поднимается с места. В темноте она не различает неожиданного гостя, а тот и не спешит откликаться. Пятый молчит и чувствует себя так, будто его верхнюю челюсть кто-то припаял к нижней, ибо он физически не может открыть рот. Восьмая подходит к Пятому слишком, по его мнению, близко. Настолько близко, что он различает неестественную стеклянность её глаз. Настолько, что его дыхание сбивается в третий раз, а внутри что-то переворачивается. Немая сцена затягивается, но никто из них не прерывает тяжкую тишину. Она ничуть не изменилась с их последней встречи — биокинез, ничего не попишешь. Время не властно над ней, как не властна природа, но всё же Пять видит что-то непривычное в её образе. Он внимательно всматривается в её пустые глаза в надежде отыскать там хоть какой-нибудь знак того, что она помнит его, но не находит совершенно ничего. Из плотно сомкнутых губ вырывается нервный полустон-полусмешок, и Пятый изнутри расползается на лоскуты. — Ну, здравствуй, — сухо и хрипло усмехается. Он понимает, что всё поправимо, что у них ещё не всё потеряно, но почему-то всё равно вымещает свою боль на ней. Она вдруг меняется в лице и теперь смотрит на него со странной гримасой. Пять даже не может описать это, не может даже в полной мере описать эмоции, выплеснувшиеся из неё. Он видит лишь, что в её голове происходит сложнейший мыслительный процесс. Восьмая странно щурится, смотря на него, морщит лоб и сводит бровки к переносице, и Пятый готов поклясться, что она будто начинает оживать: взгляд перестает быть безжизненно стеклянным, а лицо всё меньше походит на фарфор. Он не знает, возможно ли возвращение стертых воспоминаний, но сейчас готов молиться всем известным богам, готов потратить всё наследство на постройку католического или любого другого храма, готов принести Диего в жертву Одину, лишь бы она вспомнила хоть что-нибудь. Хотя бы маленькую крупицу из множества воспоминаний, которые сохранились у него самого, и которые он так нежно бережет вот уже сорок пять лет. — П-пять? — выдает она спустя пару минут, и говорит его имя с неуверенностью, будто впервые пробуя на вкус. А он не обращает на это никакого внимания, и готов прыгать от счастья, скакать, как маленький ребенок на детской площадке, готов хохотать во весь голос, как помешанный, и пуститься в пляс, хоть статус, знаете ли, не позволяет. Пятый улыбается так лучезарно, как вообще может, кивает головой и, едва не захлебываясь, задает полный надежды вопрос: — Ты помнишь меня? Она вновь молчит секунду-другую, словно всматриваясь в последний раз, а потом улыбается в ответ и кидается ему на шею. Прижимается крепко-крепко, и Пять чувствует себя на вершине мира. Во всем теле появляется странная эйфория, а бабочки, как теперь выясняется, вовсе и не передохли, и в груди трепыхаются так неистово, что он едва сдерживает смех. Он обнимает её в ответ и они стоят, не шевелясь, боясь потерять друг друга снова. Пятый нехотя отстраняется, чтобы вновь заглянуть в её лицо, и счастье переполняет его. Он не сдерживается и целует её. Впервые за сорок пять лет. Целует так долго, так нежно и так благоговейно, будто она может исчезнуть, будто она не человек, а хрустальная фигурка, которую можно разбить одним неаккуратным прикосновением. — Я так скучал, — выдыхает он ей в висок, разрывая поцелуй и вновь прижимая к себе. Тело расходится мелкой дрожью не то от холода, не то от избытка чувств, но Пять полностью игнорирует все жалобы организма, не связанные с именем Восьмой. — Я тоже, — слышит в ответ, и чувствует, как к горлу подступают слезы.