La douleur de la guerre

      Это случилось, кажется, в декабре 1942 года.       День был крайне неприятным. Казалось, сама матушка-природа говорила нам, что идея эта крайне опасна. Вьюга кружилась над толстым слоем льда Ладожского озера, покрывая его белыми рыхлыми сугробами, в которых вязли колеса наших машин и портились и без того видавшие виды валенки солдат.       Ветер бил прямо в лицо, шапка плохо спасала, мои отросшие с начала войны волосы мешались и били прямо по глазам. Убирал их рукой, хотя ладони мои огромные в этих больших перчатках больше напоминали лапы, чем человеческие кисти. Снег, закрадываясь под воротник, под рубаху, неприятно прилипал к коже обжигая её холодом. Но это все мелочи, такие мелочи...       Прислушиваясь к треску льда, пытаясь разглядеть очертания дороги, смахиваю с себя проделки ветра, и вдруг замечаю, что снег не слипается в одну кучу, а наоборот, разлетается во все стороны, влетает в общий странный танец, словно вальс какой-то, и теряется там, растворятся в общем массивном потоке. И это чем-то напомнило мне войну, напомнило армию. Молодые ребята, верящие в успех и благое дело, они все как снежинки, у каждого свой уникальный рисунок, все стремятся принести добро и так и рвутся в бой. Как же много таких я видал, как же много таких умирают, сминаются судьбы как снежный ком.       Мысли мрачные ни к чему доброму не приводят, и я стараюсь вообще уйти из своей головы, переключится на треск под машиной, шуршание колес и беспечную болтовню моего товарища Мишки, которого все, почему-то, звали Ушастым. Натура у меня такая, вечно ухожу в какую-то тьму печальную, давлю себя раньше времени прискорбными мыслями и гнетущими прогнозами. Говорят, мне товарищи по взводу, мол, чего такой придушенный ходишь, словно бы семью всю потерял. А они у меня живые, все ждут, там, по ту сторону дороги.       - Ну так и я им говорю о том же, Сергей Анатольич! - взял же в привычку звать меня по имени и отчеству, словно бы я какой важный человек, а не солдат обычный, - А они ни в какую, вы представьте! Ну, бабы они на то и бабы, что бестолковые все поголовно, что толку с ними спорить. Доказываешь ей что-то, доказываешь, а она...эх!       - Был бы ты поуважительнее к барышням, Миш, - звучу как старец какой, если честно, хотя это он такой малек, - Чай ты и матушку свою не уважаешь?       - Как не уважать, что вы! Она такая женщина!       - А сестер своих? А дочурку?       - Разумеется!       - Ну так и на других ты не сквернословь. Они кому-то такие же сестры, дочери и матери, а ты так отзываешься. Будь добрее, они порой помудрее бравых бывают. Вот, Надежда Аркадьевна, жена нашего подполковника. Ты думаешь, что он тогда с нами не пошел пить? А его она упросила, словно чувствовала, что утром беда случится!       - Это когда нас немцы прижали к шести под Пушкиным?       - А когда ж еще. Так что будь ты, Мишка, подобрее. Авось и к тебе потянутся.       Он притих - всегда так, когда понимает, что бурный поток молодой мысли привел к глупости, сказанной сгоряча и не подумав. Крепко задумался, в карих глазах промелькнули нотки мудрой идеи, даже шапку с себя стянул, хотя в открытое окошко нашей полуторки все залетал беспорядочно снег. Я же знаю, что он парень отличный, соображает хорошо и быстро, да только наставлять его некому, вот он и делает выводы странные, ему по складу ума не свойственные.       Ну, пусть размышляет. Ему есть над чем. А я снова хватаюсь за руль, начинаю напевать что повеселее себе под нос, да еду неспеша. Торопиться в нашем деле нельзя, если лед треснет, пойдем все дружно под воду, а оттуда - уже не выбраться. И сами потонем, и припасы не довезем. Нам нельзя так, через тридцать, - нет, уже двадцать четыре, - километра гражданские, голодные и больные, нам нельзя тонуть, нельзя не привезти им припасов. Так что едем, медленно, с десяток километров за час, а то и меньше.       - Сергей Анатольич, - начинает Мишка, на сей раз неуверенно и тихо, - а вы...вы с чего вдруг вообще на войну пошли-то?       Такой вопрос глупый. Он молодняк, ему можно еще некоторых вещей не знать, но сейчас то. Будь это какая другая война, тут еще и подумать можно было бы, а так.       - А был ли выбор! А можно было бы иначе! Нет, я и без того бы пошел Родину защищать!       - Просто вы ж не вояка совсем. Тот же Василий, и тот больше свиреп, чем вы. Вам бы детишек учить, или… или стихи писать!       Смотрю на него, как на дурака какого, словно он дикость какую сказал в эту самую минуту.       - Стихи? Ой не дури, Мишаня.       - А чего нет? У вас такой слог хороший, такой легкий, такой…       - Прекращай льстить, солдат. Лучше бы за дорогой следил.       - Так а не я ж за рулем...       - И оттого бездельничать можно? Изволь! На твоей смене тебе продыха не дам, будешь мешки разгружать как приедем.       - Буду, буду. Куда денусь.       И снова молчим. Он в окно смотрит, на елки далекие, на огромное поле озера, а я над словами его думаю. Писать я люблю, всегда любил, да только какие стихи на шестом десятке лет. В моем возрасте люди уже и внуков воспитывают, и хозяйство ведут, а не начинают тратить время попусту. Я не из таких, о нет. Моя воля - до самой смерти работал бы, лишь бы приносить пользу, а не просиживать года на диване.       На улице приятная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и тихим бормотанием работающих моторов. Позволяю себе на короткий миг забыть о ужасах, оставшихся за спиной и ожидающих впереди. Сзади, на берегу, остались раненые товарищи, остались слезы и боль, остались лишения и бесконечная скорбь. Передо мной - город измученных и умирающих людей, от холода, голода, обреченности и утраченного счастья. Каким-то неведомым мне чудом у этих стойких духом людей продолжает гореть надежда, она и дает им маленькие капельки силы, дает ту самую мотивацию не сдаваться и верить, верить до последнего. А эта дорога по замерзшему озеру ощущается как переход между одним состоянием в другое. Абсолютное спокойствие как незаслуженный перерыв между бедствиями, как штиль перед ужасной бурей. И, втягивая глубоко в легкие холодный воздух, я пытался сейчас запомнить каждое мгновение этой тихой минуты, которую тревожило легкое чувство беспокойства и надвигающейся беды.       Вижу, как Ушастый вдруг напрягся, весь выпрямился, высунулся в окно сильнее.       - Ты чего творишь? Миша, залезь обратно!       - Остановите машину.       - Чего?       - Останавливайте машину, под нами лед побежал!       У меня тут же похолодели руки - эти слова звучали как приговор. Счет пошел на секунды, ведь если наша громадина провалится под лед, то это означало конец всему. Не только этой вылазке, но и нашим жизням. С силой бью по сигналу, гудок пронзает общую тишь и мгновенно наводит панику. Те, кто сзади, уже уехать не успеют, потонем вместе, но грузовики в начале звена, ещё справятся, ещё могут успеть, если услышат сигнал. Машины впереди тоже начинают гудеть, ужас охватил нас всех. Конечно, перед отправлением мы знали о возможном исходе, но к такому концу явно никто не был готов.       - Не паникуй, сейчас вывезем.       Я резко выворачиваю руль влево, колеса скользят по мокрому льду, машину заносит. Снова кручу, пытаюсь вырулить, выйти на место поплотнее, дать нам с Мишей хоть маленький шанс выжить. Он что-то мне кричит, но я уже не способен ничего разобрать. Бывал в ситуациях похуже, мою грузовую однажды чуть не сбил скорый поезд, но именно сейчас руки начали трястись, лоб потеть, а глаза – слезиться.       Рывок, еще один, и еще. Нашу полуторку разворачивает на все сто тридцать, и я уже радуюсь, что вышло, как вдруг мы резко проваливаемся вниз.       Вода быстро заполняет кабину, тело начинает ломать и сковывать холодом. Мишка кричит от ужаса, понимая, что погибель накроет его под коркой льда. Он отчаянно тянет ремень своего кресла, чтоб попытаться спастись.       Мысли понеслись одна за другой. И это …конец? Вот так…? Быстро? Без боя?       Я изо всех сил тянусь до замка Мишкиного ремня, железные вставки расходятся и тяжело звенят о левую дверь. Воды по горло, кричу ему: «Плыви!» и буквально выталкиваю в окошко. А он, дурак, за мной тянется. Куда же ты, Мишаня! Свою жизнь спасай, тебе ещё жить и жить! Плыви!       Остаюсь в кабине, долю секунды смотрю на старую фотокарточку своей семьи, приклеенную к зеркалу заднего вида. Они улыбаются, Маришка моя, да Павлуша с Виталькой. У ребятни такие улыбки смешные, младшенький еще не всеми зубами снабжен, и в переднем рядочке красуется дыра. У старшого же ямочки на пухлых щеках, и красивый такой галстучек. Фотография черно-белая, но я помню, что он красный-красный, как яблоки в нашем саду в Софрино.       Нет, я так не хочу. Я не сдамся! Они ждут меня, они надеяться, что я вернусь!       Собираю все силы, которые только остались и выталкиваю себя через окно…       Холод пронзает всё тело, как только седая моя голова оказывается над водой. Изо всех сил цепляясь, я пытаюсь взобраться на тонкий лед. Несколько неудачных попыток и вот мне удалось. Тихонько пытаюсь ползти, тело обжигает холод. Всего меня трясет, колени не сгибаются, мокрая, тяжелая одежда практически не дает двигаться. Вытираю глаза рукой и с ужасом вижу огромный прорубь и только несколько торчащих из воды машин.       Позади нас никто не выбрался.       Я остался один.       Слезы на глазах и ком в горле. Ещё одна братская могила….       На горизонте всего пять, может, шесть уцелевших грузовиков.       Рядом несколько мешков. Похоже с нашей полуторки. Кажется, с мукой. И сухие! Кое-где снег налип, но это не страшно, это поправимо. Взваливаю их на себя, каждый шаг мой разносится в тишине треском льда. Путь далекий, но, когда-то давно, моя матушка говорила: «Меньше думай о том, сколько делать осталось, да легче работа пойдет. Больше думай о том, сколько сделал уже сейчас». Верными были ее слова, правильными.       Я не думал никогда, насколько относительной может быть боль. Вот сейчас, телу моему нестерпимо, ужасно, а в голове, в сознании, все белым-белом. Не чувствую ничего, не ощущаю этого холода, не ощущаю ноющих костей и головной боли. А они ведь есть. Это странно, за всю свою жизнь я, быть может, пару раз с таким сталкивался. Грустно только что так и не узнал, отчего это случается.       Да и вообще, я столько всего за жизнь не успел. Не успел сказать жене в последний раз, что люблю ее. Не успел подарить старшему свой фотоаппарат, а младшему – коллекцию марок, о которой он так мечтал. Не успел обнять кошку нашу, Варюшку, прочесть те книги, что год из года на полке пылятся. Не успел…       Марья моя красавица. Умна и мудра, хозяйственна, а как нежна, как любезна! Мы с детства вместе. Ее родня тогда только недавно переехала в Москву и в классе она новенькая была. Машенька была темненькой, волос черный, и глаза такие глубокие, как два омута. Ни у одной девочки в классе не было такой косы красивой, как у нее. Да только вот дети бывают грубы и жестоки, несправедливы по природе своей. Не приняли её сразу, присматривались долго, цеплялись к ней. Я за нее постоянно заступался, а она меня у учителей выгораживала. Сдружились, так сказать, а как стали старше, там и до свадьбы дело дошло.       Потом родился у нас старшой, Павлуша. Он умом весь в свою матерь пошел, такой смышленый был. Еще совсем маленький, а всех в песочнице рассудит да помирит, дерется кто – он первый разнимать летит. И не удивительно, что в школе сразу же его все полюбили. Обижать даже не пробовали, кто в здравом уме такую добрую душу пойдет обзывать!       Тяжело вздыхая продолжаю путь, но под тяжестью мешков шагаю слишком медленно, быстрее просто не хватает сил. Помимо мысли своей схватываю малейший звук, но вокруг только звенящая тишина. И только воспоминания о доме и родных греет сердце. Вспоминаю меньшого, Виталика. Вот он мальчишка-сорванец, на каждое дерево залезет и каждого кота за хвост утянет. Зато честный! Такой честный! Сделал что не так, и как только понял, как только осознал – сразу же признается. И мы его очень за это уважаем, вся семья наша.       Семья… вся моя семья ждет в Ленинграде. История, полная тепла и любви, наша с Марией, детей моих, она вся там осталась. В этом полуразрушенном, оккупированном фашистами городе. Потому я и не имею права сдаться сейчас, просто не имею права. Идти, шаг за шагом, слушая треск и шуршание валенок.       Когда идти уже стало невыносимо, - колени от старости у меня больные, и я с сожалением думаю о тех временах, когда мог долгие часы бегать, веселиться с ребятней и не думать ни о чем, - то я просто лег на лед. Лег, привязал ремнем к себе один из мешков, и пополз.       Дышать все тяжелее, и я думаю, думаю, думаю. Стараюсь отвлечься на размышления, на то, как быстро вьются в седой моей голове мысли, как мало времени нужно на формирование идеи.       Ах, идея. Идея дает людям столько сил, что они способны двигать горы. Способны преодолевать себя, способны идти напролом и думать только об идее, о цели своей. Да даже я, немощный старик, самый обыкновенный мужичок пятидесяти шести лет, а ползу себе, потому что горю целью. Не ради себя же стараюсь, но ради самых ценных людей в своей жизни.       Уже различимы оконца в домах, и будь мое зрение немногим лучше того, что имею, то я бы смог увидеть трещины в стеклах после обстрелов и бомбежек, когда ударной волной сносит все, что не приколочено. И я даже узнаю этот дом. О да, узнаю. В далеком моем детстве в нем жила бабушка. И подруга моя, Аня, которая сейчас в соседнем взводе медсестричка. Нежная душа у этой девушки. Нежная, ранимая. Вот кому уж точно на войну нельзя было идти. Есть женщины, характером и духом стойкие, а есть те, которых любой вид человеческих страданий может сломить навсегда. Вот она была из тех, кому подобное просто нельзя было видеть.       Мария же другая.       Я вдруг вспомнил, как она отпрашивалась у меня на войну. Но у нашего Павла не так давно родился свой сын, а жена его, Катюша, так и умерла при родах. Слаба была на сердце, вот и не справилась. Внучке нужна была теплая, женская рука, тем более что парней всех поголовно забирали на службу. А так бы она была б первой, кто суется в бой, кто стремится помочь раненым, кто несется под градом пуль.       Кажется, слышу ее голос. Такой мелодичный, светлый.       Вьюга успокоилась. Маленькие колючие снежинки падают мне на лицо, и я, словно бы ребенок, слизываю языком их с губы. Солнце такое яркое, такое красивое.       Становится все теплее, и теплее. Светло так, хорошо становится. Я снова слышу ее голос, он все ближе и ближе, и кричит, почему-то, мое имя.       Чувствую ногами шаги.       Милая, почему же ты кричишь? Все же хорошо. И снег растаял, и война закончилась. И ты, моя старушка, сидишь под яблоней, качаешься тихонько, напеваешь себе одну из тех песен, что пылятся на пластинках в шкафу.       Мариш, любовь моя. Павлуша, Виталик. Мои любимые дети. Самые родные для меня люди. Берегите друг друга.       Мне жаль, что пришлось уйти так рано.       Мне жаль, что я так и не донес вам мешок.