Party, feel, love

— Я почему-то уверен, что тебе уже хватит. Чонгук хмурится, пока натирает бокал белоснежным вафельным полотенцем. Стойка бара блестит: руки ищут, чем бы заняться, мандраж ощутим в самых кончиках подушечек. Единственный участок, который он обходит стороной, не брызгает полиролью и не проходит тряпкой — это тот, за которым сидит Чимин. У него уже давно пьяный взгляд; прищур глаз опасно узкий, губы влажные, и Чонгук не хочет, но против воли видит каждый сухой кусочек кожи, который сам Чимин сгрызает, сосредоточившись на маленьком блокноте и неровно заточенном карандаше. Чимин чиркает что-то так обрывисто, что можно подумать, что он рисует, но. Чонгук знает, что в голове у того кусочки фраз, которые он слепит воедино, а потом выдаст, стоя на мрачно освещенной сейчас сцене. Чонгук знает о Чимине так много, что это вряд ли нормально, поэтому об этом он молчит, циклясь внутренне. Он циклится на всем, что окружает Чимина. На микрофоне, по стойке которого скользит его ладонь и которого касаются невесомо губы на особо чувственном моменте песни. На макияже, который Чимин так умело учится накладывать за какие-то пару месяцев. На том, как быстро привыкает Чимин контролировать свое тело, дыхание, да так, что под пупком тянет и сворачивает все внутренности. Цепляет крюком, и Чонгук нехотя отворачивается, потому что в отличие от толпы, которая слюни пускает от развязности Чимина, он здесь не для развлечений, у Чонгука, вообще-то, работа. И в данный момент его работа заключается в том, чтобы прибрать бар, проследить за охраной, которая закрывает клуб, и самому спокойно свалить подальше, убрать вечно маячащий перед глазами катализатор в виде Чимина и наконец расслабиться. Потому что расслабиться на работе не получается. Любимое дело, которым он так горел когда-то, становится раздражающим сегментом в его жизни. Чонгук, вообще-то, любит экспериментировать с напитками, соединять и пробовать сервировать что-то новое — он неплохо привлекает своими навыками посетителей и на самом деле с удовольствием относится к своей работе. Новая фишка их заведения — открытое караоке — сначала приходится по вкусу всем, включая Чонгука, хотя бы потому что иногда кроме откровенно пьяных шедевров к микрофону подтягиваются зажатые и выпившие совсем немного посетители, которых алкоголь слегка раскрепощает. Чонгук радуется за них, когда слышит, как песни, спетые в такие моменты удивительно красивыми голосами, помогают раскрыться и получить какую-то поддержку от толпы. Фишка приходится по вкусу не только Чонгуку: местный звукач Юнги и его сменщик Хосок успевают отдохнуть, не вынужденные теперь все рабочее время неустанно следить за звуковым сопровождением всего вечера, и Чонгук доволен тем, что они это свободное время проводят за барной стойкой — владением Чонгука. Они периодически не зло подшучивают над очередным пьяным кадром на сцене, и Чонгук добродушно подливает безалкогольное пиво для Хосока, которому еще везти их до дома, и соджу — Юнги, который, к ужасу все того же Хосока, имеет слишком высокий уровень толерантности к алкоголю. И Чонгук на самом деле всем доволен, он может назвать себя счастливым человеком, нашедшим свое призвание. В планах у него куча обучающих курсов, в перспективах — едва ли не открытие своего дела, но до этого нужно еще пахать и пахать, и именно поэтому он продолжает коротать вечера на рабочем месте, не гнушаясь работать без выходных, потому что ему в радость. До того момента, пока в их дружной и крепкой тусовке не появляется кое-кто еще. — С чего ты взял? — хмыкает Чимин. Чонгук дергается, когда замечает, что Чимин даже не смотрит на него при этом.

***

Чимин появляется у них ярким костром, что разгорается словно от баллона с топливом и не устает гореть. Просто залпом выпивает какой-то слабенький коктейль за барной стойкой, смазывает потекший блеск для губ и совсем немного шатаясь, но уверенной походкой подходит к Хосоку и обхватывает его за шею, плотно прижимается губами к уху и что-то шепчет так жарко, что щеки Хосока пунцовеют. Чонгук в этот вечер впервые видит такого смущенного Хосока и такого взъерошенного Юнги. — Хен? Чонгук вскидывает бровь, когда Юнги подсаживается к нему и сверлит взглядом. Желваки играют, глаза пристально всматриваются в лицо Чонгука, словно Юнги хочет сказать что-то, да язык не поворачивается. В конце концов он просто кивает и вздыхает. — Сделай кофе, — просит он. Чонгук пожимает плечами и медленно передвигается к кофемашине. Черпает барным совком лед по пути и, залив поверх него охлажденный американо, толкает высокий стакан прямо в руку хена по отполированной барной стойке. Юнги молчит несколько минут, которые Чонгук тратит на приготовление нескольких лонг айлендов. И лишь когда он ополаскивает руки от капель алкоголя, неаккуратно разлитых, Юнги словно нехотя разговаривается. — Он тут частенько бывает. Знаешь его? — и мотает головой в сторону Чимина. Чонгук кивает. — Пак Чимин, если он расплачивается своей картой. Примелькался. Но впервые вижу его активным. — Он впервые тут увидел Хосока, — цокает Юнги языком. — Вроде вместе учились или что-то типа того. Чонгук мычит понятливо. — Ревнуешь? — с усмешкой уточняет он и едва уворачивается от потекшего кубика льда, который метко бросает в него Юнги. — Еще чего, — фырчит он. — Не твой уровень, — почти шипит он, глядя в сторону Чимина, который все так же болтает с Хосоком. — Ты пропустил последнее собрание, почему? — Встречался с арендодателем квартиры. Мне ничего не передавали, я что-то пропустил? Чонгук усиленно пытается вспомнить, что планировалось решить на том самом собрании, но не может припомнить хоть чего-то, что касалось бы его детища, его бара. Юнги шумно допивает через трубочку свой кофе и сверкает глазами. У Чонгука неприятно сжимается что-то внутри в предвкушении чего-то не очень хорошего. — Чимин — наш потенциальный… как бы сказать, вокалист? Певец? Чонгуку становится больно, когда он сжимает зубы на щеке. Его никоим образом это не касается, но отчего-то реакция подсознания его не очень устраивает. По всем ощущениям он словно на грани пиздеца, и если чуечка дает понять, что что-то не так, то сам Чонгук не может на этом сконцентрироваться и попытаться вникнуть — что именно. — И? — он жмет губы. Юнги отворачивается от него, машет Хосоку, когда тот пытается высмотреть его в толпе, и коротко улыбается: — Держу в курсе. — Окей.

***

Тот Чимин, с которым знакомится Чонгук при свете дня, уже не производит впечатления такой опасности. Бини, затемненные очки и широкая футболка с длинным рукавом в тонкую черно-белую полоску — все это смотрится на нем так спокойно и так разительно отличается от поплывшего мейка и расстегнутой на несколько пуговиц фиолетовой рубашки, которые Чонгук запоминает с предыдущего вечера, что смех сдержать почти не удается. Когда Чимин снимает бини, его светлые, почти платиновые волосы пушатся в солнечном свете, падающем из окна. Чонгук понимает, что даже сейчас делать выводы о том, что из себя представляет Чимин, еще рано, но не может не пометить себе то, что такой мягкий он нравится ему больше. Такой мягкий образ Чимину идет больше. Хосок быстро знакомит его с остальными. Пользуясь теплым приемом хена, Чимин быстро вливается в коллектив, коротко представляется и улыбается почти всем, пока Чонгук опирается на стол и рассматривает его. Возможно, почувствовав на себе внимательный взгляд, а может, по собственному желанию, Чимин задерживает на нем взгляд чуть дольше нужного. Улыбается так же ярко, как остальным, но только когда эта улыбка обращена к нему, Чонгук может понять, что еще не видел до этого взгляда холоднее. Есть с чего паниковать, на самом деле, и Чонгук эту панику чувствует так отчетливо, что она становится чем-то наподобие тяжелого зимнего пальто. Она привычная, объемная, и в ней становится своеобразно жить, но с ней… тепло. Он не ощущает ее только в те короткие минуты, когда ему удается расслабиться в компании хенов: когда Юнги зазывает его домой к ним с Хосоком, а сам Хосок подкармливает, рассказывая что-то бытовое с таким юморком и жестикуляцией, что смех сдержать невозможно. Вспоминая эти моменты, Чонгук сравнивает отступление этой паники с тем, как он снимает это зимнее теплое массивное пальто и влезает в комфортную кожанку. Легкую, удобную, самое то по размеру и по степени тяжести. Этой паникой становится непонятное влечение у Чимину, который с ним по-прежнему не церемонится: улыбается, как и любому коллеге, но еще ни разу не говорит ему ни слова. О Чимине зачем-то хочется заботиться. Чонгук каждый раз пытается сделать это максимально ненавязчиво, оставляя рядом с его местом за барной стойкой любимый коктейль или приглядывая за ним, прекрасно зная, что этот черт может привлечь внимание не только девушек. Его же привлек, справедливо рассуждает Чонгук. И тем не менее, замечая то, как смотрит на него Чимин, он продолжает видеть лед в его глазах, и это становится своеобразным стопером для чего-то, что может нарушить личные границы Чимина. Впервые Чонгук замечает что-то неладное лишь тогда, когда Чимин перебирает при нем в первый раз. Тот сидит вцепившись в блокнот и заучивая слова какой-то песни: Чимин любит делать мини-шоу из каждого своего выступления, и, что даже не странно, народ ведется на такую активную программу. Чимин часто помогает посетителям с песнями, когда его просят, он ловит от этого свой кайф, и Чонгук не может в этом его винить, просто потому что для того это такая же работа, как и для Чонгука — работа в баре. Ему нравится флиртовать с толпой, он на ты с микрофоном, и, в зависимости от настроения песни, Чимин меняет образы простой мимикой так быстро, что это может на самом деле пугать. Когда же он добирается до микрофона и сцены, немного подпив, Чонгук не может отвести от него взгляда. Запарывает несколько коктейлей, пока смотрит на совсем уж откровенно соблазняющий образ со сцены. Чувствует, как трепещет все внутри: он ясно замечает, куда направлен этот взгляд, провожает сидящего за столиком владельца бара своим, цепким и внимательным, но, вернувшись вниманием обратно к Чимину, пытается убедить себя в том, что просто показалось. — А может, и нет, — хмыкает Юнги в ответ. Чонгук делится этим с хеном, надеясь, что тот вправит ему мозг. Получает в ответ эффект абсолютно противоположный: Юнги хлопает его по плечу и выдыхает сочувственно. Что Чонгук понимает совершенно ясно — он не может бросить свое детище, которое выстраивает с такой любовью практически с самого открытия бара: Намджун — его бывший сонбэ, и по знакомству Чонгук получает все полномочия на управление как самим баром — считай, барной стойкой — так и теми, кто за ней работает. На его груди бейдж с надписью «бар-менеджер», и Хосок в шутку зовет донсэна «директор бара». Чонгук, в общем-то, не против. Только по прошествии пары недель с момента появления Чимина в их узком тесном кругу работу свою начинает если не ненавидеть, то порой испытывать к ней периодическое отвращение. Просто потому что Чимин выбирает себе место неподалеку от него: и до сцены близко, и обзор хороший, и колонки достаточно далеко для того чтобы не мешали проводить свободные минуты на работе в комфорте. Чонгук совершенно не знает, как поступать с тем, что руки трясутся от злости каждый раз, когда Чимин задерживает свой блядский взгляд на толпе. Сам он больше не смотрит на нее, ему достаточно видеть то, как преображается Чимин, исполняя свои обязанности. Куда девается тот улыбчивый парень, который только приходит в бар и знакомится с коллективом, думает Чонгук. И как вообще возможен тот факт, что с каждым разом такое внимание к нему на сцене влияет на него все больше и больше — он искренне не понимает. Тот Чимин, который натягивает рукава на ладошки, озирается в попытке рассмотреть все ближе и едва ли не котом обходит все углы, становится Чимином, который вальяжной походкой от бедра проходит в раздевалку и за пару минут действий с косметикой преображается визуально так разительно, не оставляя никаких вариантов, кроме как а) кусать губы и биться головой о ближайшую стену и б) закусывать все те же многострадальные губы в подступающем оргазме, отдрачивая практически насухую в душе, и все так же биться лбом о кафель на стене в душевой. Чимин — наркоман, понимает Чонгук. Для него внимание пьяной толпы — наркотик. Такой мощный, что влияет практически так же — до одурения, до истеричного характера и полной смены имиджа. Коктейлей Чонгуку он заказывает на порядок больше и полностью игнорирует, отмахивается от предупреждающих слов в стиле «хен, может, хватит?». Не хватит, понимает Чонгук. К взглядам на Намджуна прибавляется флирт с гостями бара. Чонгук скрепя сердце пытается не обращать внимание на то, как протягивает Чимину коктейль очередной мужчина чуть старше на вид, и Чимин откидывает голову назад совсем немного, обнажает кадык и смеется заливисто, но тихо, благодаря за угощение. Чонгук старается не обращать внимание на то, как Чимин мягко отказывает в танце, и, черт, у них даже не гей-клуб, господи, мужик, иди сними номер в другом месте, а? Чимин развязно заигрывает с Намджуном, но тот лишь принимает правила игры, понимая, что адреналин, скопившийся за вечер, ищет выхода, Чимин обдолбан без вещества, в его крови — только алкоголь и чистая эйфория, и Чонгук яростно сжимает бокал в руке, не понимая, что алая жидкость, стекающая по руке — не вишневый сок, который он смешивает с алкоголем. Хосок помогает промыть рану под ледяной водой, бинтует и качает головой, ероша волосы на голове Чонгука. Чонгук не понимает, что происходит с Чимином, когда тот принимает попытки ухаживания и от девушек. Его поведение открыто ставит в ступор, когда на сцене он подпевает под какой-то слишком медленный трек с откровенным текстом какой-то девушке, и та жмется к нему однозначно. Рука Чимина скользит по разрезу платья на ее бедре, он касается лбом ее лба и почти прикладывается губами к чужой шее. Чонгук не хочет замечать это каждый раз, но видит все равно — не может не. И он уверен, что Намджуна все более чем устраивает, потому что на одних только заказах в караоке они делают такую выручку, что им с легкостью удается обустроить помещение в более комфортном стиле, а сам Намджун подумывает о расширении. Когда Чонгук застает Чимина у стойки в обнимку с очередной девушкой, он даже не удивляется. Просто фырчит, сдувает со лба прядь волос и сжимает зубы. — Это Чимин, это все еще Чимин. Он хороший, не нужно вешать ярлыков и вообще… Чонгук бормочет это сам себе, пока, отвернувшись к мойке и пытаясь занять руки хоть чем-то, к нему незаметно подкрадывается Намджун. — И вообще что? — Хен, — вздрагивает Чонгук. Щеки загораются, а откуда-то из груди с тихим рокотом поднимается неприятная волна. Живот сводит, как от нервов: Чонгук не готов разговаривать с Намджуном. Не после того, как тот так легко отвечает на флирт Чимина и сам, кажется, не отступает от заигрываний. — Прости, мне нужно… Он поднимает перед собой ладони, намекая на то, что ему нужно помыть руки, находит для этого совершенно тупой предлог: в метре от него раковина с чистой водой, рядом — мыло и полотенца в необходимом количестве. Намджун улыбается криво и отступает назад, освобождая проход к воде, но Чонгук опускает голову и в пару шагов скрывается в туалете для персонала. — Сука, — шипит он. Прижимается к плотно закрытой двери затылком и с силой бьет по ней кулаком. Непонятно, на что именно он рассчитывает, но руку простреливает болью. Чонгук тихо скулит и сползает вниз по двери.

***

— Как ты? Юнги кивает ему вопросительно, пробравшись к барной стойке спустя полвечера. В клубе ажиотаж: тематический вечер — Чонгук даже не запоминает тему, он не знает и половины треков, гремящих из колонок, но народ, кажется, доволен — Юнги весь взмыленный, уставший от духоты и толпы. Хосок, подменяющий его на перерыв, даже отсюда кажется задолбанным вусмерть, но глаза все равно блестят, когда он видит, что его труды не проходят даром: танцпол не пустеет ни на секунду. Чонгук пытается высмотреть Чимина, бросает взгляд на сцену и молча сглатывает. В ушах стучит в такт с ритмом музыки, он думает, что если бы не оглох и без того от громкости к этому моменту, то его наверняка бы оглушила пульсация собственного сердца: он соврет, если скажет, что от Чимина легко отвести взгляд. Его идеальный смоки прекрасно сочетается с небрежно уложенными на две стороны платиновыми волосами. Фиолетовая рубашка так идеально смотрится с костюмом-двойкой такого же оттенка — язык мгновенно пересыхает, Чонгук сглатывает нервно, и ощущения — словно горло превратилось в наждачку. Он пьет ледяную воду, заранее зная, что ему, распаренному от духоты помещения, она на пользу не пойдет, но Юнги смотрит все еще пристально и ждет ответа. — В норме, — хрипит Чонгук, отводя взгляд. Опуская, вернее, чтобы не пялиться в открытую на довольно откровенную хореографию Чимина под трек, и выдыхает жалобно, словно из легких выбивает весь воздух разом. Каблуки на изящных мужских ботинках увидеть он явно не ожидает. Как и не ожидает того, что Намджун громко свистнет, сложив руки рупором, прежде чем встретить хлопками конец выступления, и подаст ладонь Чимину прямо на сцену с танцпола. Чонгук скорее ради интереса наблюдает за тем, чем это кончится. Не то чтобы он мазохист — нет. Но продолжает следить за тем, как Намджун пожирает взглядом Чимина — это видно даже из-за барной стойки. Проблема Чонгука заключается в том, что ответом Чимина на подобное предложение становится медленное облизывание языком губ, легкое подмигивание, и следом его ладонь смыкается на длинных пальцах Намджуна. Чимин тянет его за собой к бару. Он, запыхавшийся, дышит так тяжело и глубоко, что слышно даже сквозь бит музыки. Чонгук старается не обращать внимания, как капли пота скользят по напряженной шее Чимина, пытается не видеть пальцы, продолжающие сжимать ладонь Намджуна, которая в контрасте кажется такой огромной. Чимин притопывает в такт треку, и медленная музыка вместе с иллюминацией делают его движения слишком эротичными. Он боковым зрением отмечает, как Намджун сжимает его талию и легко поднимает, усаживая себе на колено. Чимин не пушинка, у него прекрасная, в меру натренированная танцами фигура, но тот держит его, словно ему это ничего не стоит. Чимин закидывает ногу на ногу. Он что-то шепчет Намджуну — тот усмехается и поднимает ладонь по взмокшей спине. Пиджак давно снят — висит на спинке соседнего барного стула, и самый край рубашки задирается, обнажая влажную кожу. Чонгуку практически не видно этого, но воображение дорисовывает, как пальцы Намджуна скользят по чувствительному телу, как выгибается от прикосновений Чимин, и перед глазами словно появляется алая пелена: Чонгук уже не может контролировать вспышку агрессии и на любой вопрос Намджуна отвечает с приличными паузами. Ему нужно время, чтобы сформулировать ответы боссу как можно менее едко. — Я попрошу Тэхена меня подменить, — бросает он в итоге, снимая рабочий фартук. Намджун смотрит удивленно, но не говорит ничего — лишь кивает и подзывает того к себе. Чонгук из-за бара буквально выползает. Собирается медленнее обычного — он вымотан и изнурен непрошенными эмоциями настолько, что готов рухнуть прямо здесь и сейчас. Уже на выходе он коротко прощается с Юнги и Хосоком, машет издалека Намджуну и сжимает зубы, когда Чимин вскидывает бровь. — Сучка, — шипит Чонгук, не разжимая челюсти: Чимин прикусывает губу, отпивает сладкий коктейль и прижимается губами к уху Намджуна, тут же скользя ими чуть ниже. Чонгук на самом деле не понимает, что руководит его состоянием. Чимин становится слишком мешающим звеном в его жизни. Он буквально везде: он друг его близкого друга, он его коллега и тот, кто отравляет существование. Легкое желание постепенно перерастает в навязчивую идею, и Чонгук ругает себя, матеря на все лады: он очевидно упускает тот момент, когда желание обладать телом Чимина перерастает во что-то большее. Его ломает изнутри, когда Чонгук пытается нарисовать образ Чимина в голове. Слишком разный, слишком переменчивый, его новый образ заводит с полоборота так сильно, что это становится физически больно — подобное напряжение он не испытывал даже во времена самовосприятия и изучения этой сферы жизни. Чимин в его мыслях грязный, развратный, у него довольно отталкивающий образ, который хочется сорвать как маску, но перед этим — вкусить. Показать, себе в первую очередь, что и с таким можно справиться, и что Чимину нужно совсем не то. Милый Чимин, который привлекает его с первой улыбки и прищуренного взгляда, никуда не девается, и подобное сочетание кажется Чонгуку если не убийственным, то настолько мозгодробящим, что сводит скулы. А еще слишком чешутся костяшки, когда он вспоминает, как губы Чимина скользят по ушной раковине Намджуна. Конечно, Чонгук держит себя в руках. Намджун не виноват в том, что так легко ведется на заигрывания Чимина, но это не отменяет общего рабочего настроя и того факта, что ему — натянутая улыбка, а Чимину — … С Чимином Чонгук не может вести себя по-другому. — Ты влюблен в него. — Намджун не спрашивает, констатирует это так легко, словно у Чонгука маркером на лбу это написано. И он словно продолжает его мысли: — Написано, — он приподнимает бокал с ромом и колой, в котором рома слишком мало, чтобы опьянеть, и, будто чокаясь с ним, прибивает фразами к полу, — огромными буквами неонового цвета, что и в темноте видно — вот так блестят твои глаза. Чонгук не знает, что сказать. Молчит упрямо, лишь хмыкает и нервно дергает плечом. Впервые проливает коктейль мимо бокала из шейкера трясущимися руками и не чувствует за собой вины, когда поднимает прямой взгляд на бывшего сонбэ. — Уволишь? — Чтобы потерять профессионала? — усмехается Намджун. — Нет уж. — Зачем ты так? Голос едва различим в общем гомоне. Чонгук продолжает сверлить глазами Намджуна, и он уверен — тот слышит его прекрасно. Тот цедит свой напиток, пропускает сквозь сжатые зубы и выплевывает обратно мелкий кусочек льда. — Как? — Зачем ты так с ним? — повышает звенящий голос Чонгук. В баре еще слишком мало народа, но достаточно для того, чтобы звонкий окрик привлек внимание нескольких пар глаз. Юнги спрыгивает со сцены и делает вид, что безумно занят тем, что поправляет колонки, а Хосок лишь прислушивается. Этих незначительных деталей хватает Чонгуку, чтобы тот обрел уверенность в себе и своих словах: хены вмешаются, если он вдруг переборщит с высказываниями — те еще миротворцы. Намджун кривится в улыбке. Хрустит льдом и вдруг выдыхает, расслабляя лицо. Становится все тем же внушающим доверие сонбэ и тянется потрепать по волосам. Чонгук едва выдерживает прикосновение, контакт пальцев с кожей его головы вызывает мурашки у корней волос, его обжигает так же сильно, как и морозит от происходящего. — Я не был уверен, когда заговорил. Ты, — он качает головой все с той же улыбкой, — порой такой ребенок. Упертый, упрямый ребенок. Чонгук скрипит зубами. Намджун тем временем продолжает. — Я не ошибся, верно? — Намджун замолкает, пока Чонгук не кивает в ответ, а затем он силой трет лицо и даже, кажется, размазывает едва заметную подводку у верхнего века. — Блять, Чон… Он знает? — Нет. И не нужно, — он ловит безмолвный вопрос в глазах Намджуна и пытается улыбнуться. — Его устраивает такой образ жизни, зачем его отягощать чужими чувствами? — Не думаешь, что у него есть право знать? Чонгук замечает замершего Юнги. Смотрит на Хосока — он видит, что оба хена, кажется, согласны с Намджуном. Юнги жмет плечами, пока Хосок медленно и задумчиво кивает. — Не думаешь, что ему плевать? Он льет в шейкер абсент из бутылки и замолкает ровно в тот момент, когда дверь служебного помещения открывается и громко хлопает, выпуская Чимина. И если бы не профессиональная выдержка — Чонгук уверен — бар бы лишился дорогой бутылки алкоголя, которую Чонгук едва успевает подхватить за горлышко другой рукой. На Чимине светлая струящаяся рубашка и облегающие брюки, в которые она заправлена, а почти полное отсутствие макияжа делает его слишком реальным для этого места. Чонгуку больно на него смотреть почти физически, но тому, кажется, плевать: он почти взлетает на стул перед стойкой и привычно тянется за рукопожатием через столешницу. — Все в порядке? — уточняет, поправляя пробор. Намджун хлопает его по плечу. Чимин провожает его задумчивым взглядом. Чонгук залпом выпивает шот намешанного коктейля и морщится, когда алкоголь обжигает покусанные губы. — Хен, — хрипит он и прочищает горло. Чимин дергается от неожиданности, и Чонгук невольно вздрагивает вместе с ним. — У тебя блеск размазался. Вот тут. Он мажет салфеткой под абсолютно идеально увлажненной губой, так и не решаясь начать разговор. Язык словно наливается свинцом, и мысли не то что пляшут — они мечутся в его голове, цепляясь друг за друга. Чонгук не хочет ставить Чимина в неловкое положение, это то, что он знает наверняка. Чимин поднимается на сцену. Чонгук выдыхает и профессионально улыбается, отдавая заказанные коктейли стайке девушек за барной стойкой.