Заморозка

      Сиплый вдох. Хриплый прерывистый выдох. Сиплый, неглубокий, мучительный вдох, и тяжелый продолжительный выдох.       Вдыхать все сложнее, воздуха в легкие попадает все меньше. Грудь словно сжимают сильные, жестокие пальцы, и как ни умоляй, как ни проси, они не разожмутся. Котел лежит на мокром от дождя асфальте и смотрит в небо, откуда надсадно накрапывает. Впрочем, просить он никогда не умел. К чему унижаться, если над просьбой только посмеются? Хочешь что-то – возьми силой.       Но силы оставляют его с каждой секундой.       Черный асфальт, черное небо, его черная одежда. Цвет смерти. Холод и одиночество. Запах дождя, мокрого асфальта и свежей земли. Ничего прекраснее Котел в жизни своей не ощущал. И всего этого он сейчас лишится.       Обыкновенный ночной обход перешел в отчаянную бойню с... С какими-то сущностями. Они шли по улице, покачиваясь, то попадая в свет фонарей, то исчезая – бесформенные груды плоти. Пять или семь. Максимка лепил таких из пластилина, когда был маленьким, и у него еще плохо получались люди. Они были очень странными и пугающими, но шли вяло и не казались опасными... Пока не заметили Котла.       Они ринулись на него с голодной яростью. Выхватить пистолет и застрелить он смог всего двоих. Несмотря на стальную волю, Котел был человеком, и его физическая сила была силой человека. Эти – людьми явно не были.       Котел так и не понял, с чем он боролся из последних сил. Они были человекообразны, но пропорции их были странно и страшно искажены – то слишком крупные конечности, то слишком вытянутые головы, в лицах их не было ни проблеска мысли, ни осознавания, пустые глаза с закатившимися зрачками. Они дрались механически, точно делать это заставляло их что-то извне. Почему-то они совершенно не боялись пуль, хотя гибли от них точно так же, как и любые другие живые существа.       И только когда Котел получил от одного из них смертельный удар чем-то острым (ножом? Деформированной конечностью?) и отшатнулся назад, оседая на землю, они резко потеряли к нему интерес, будто все разом почуяли –умирает. Больше не опасен. Уронив руки, как плети, вдоль искаженных тел, они направились дальше по улице. По направлению к заброшенной психиатрической больнице.       Котел сипло вдохнул еще раз и зажмурился от боли. Вдалеке за слабым шумом дождя послышались суетливые шаги. Кого несет черт в такое время?.. Пришли его добить?       Повернув голову, Котел увидел над собой лицо в обрамлении диких кудрей и очки с зеленым стеклом.       - Котелок, - скрипучий и высокий голос. Потрясающе. Сегодня определенно его день.       За все время, что Котел знал Штоллена, он понял одну вещь – безумец был садистом. Он измывался над тараканами, мучил крыс, убил одну из канареек Котла, его забавлял чужой страх и веселила боль. Даже его собственная. Штоллен бесстрашно тянулся за ударами Котла, подставляясь под его руки, под трость и весело смеясь, даже больно получая ею по челюсти или в живот. Он вытирал кровь с подбородка и снова бросался на Котла, не имея никакой надежды одолеть его в драке. Котел дрался всю свою жизнь. Возможно, драться он научился раньше, чем ходить. Штоллен же предпочитал свои «составчики», сыворотки, «разработки», предпочитал травить, бить исподтишка. Он никогда не вступал в бой в открытую. Ни с кем.       Кроме Котла.       Видимо, этот псих еще и мазохизма зачерпнул.       - Пирожок, - выплюнул Котел, тратя драгоценное дыхание. Штоллен на его издевку слегка нахмурился, покачал головой и сел рядом с неподвижным телом на корточки. Он досадливо цокнул языком и протянул руку в резиновой перчатке к груди Котла – туда, где его легкие сжимало сильнее всего.       Котел перехватил его руку и едва не потерял сознание от вспышки боли. Штоллен замер над ним, склонив голову и прислушиваясь к сипам и хрипам поврежденной груди.       - А ну-ка пошли со мной. Р-разлож... Разлегся он тут. Сейчас ты у меня, хи-хи, как новенький будешь, как раз новую разработку на тебе опробую... Мне за нее такое... Такое хорошее что-нибудь дадут, я такой буду хороший для всех, если сработает, о-о-о.... Только я хорошим быть не хочу. Буду плохим. Разработочку мою кому попад... попало давать не буду, да-а, совсем.       Котел почувствовал, что Штоллен просовывает руки ему под шею и колени. Когда он рывком поднял его, Котел отключился.              Пинком ноги открыв лабораторию, Штоллен ввалился в дверной проем с грацией мешка с картошкой, едва не ударив Котла головой о косяк. Впрочем, это сейчас было бы наименьшей его проблемой. И как только дуралей умудрился налететь на «детей» Анчара – его провальные попытки создать совершенного человека, гомункула, которые не то что совершенным – и человеком бы никто не назвал даже по пьяни. Тихо шипя ругательства сквозь зубы, Штоллен уложил Котла на больничную каталку, на которой спал сам, и принялся раздевать.       - О чертовы г-геройские выкрутасы, - пропыхтел он, отбрасывая в сторону тяжелое и мокрое пальто. – Время же ух-уходит...       Поднатужившись, он разорвал рубашку своего неожиданного пациента и грязно выругался. На груди Котла, только каким-то чудом не задев сердце, зияла небольшая, но очень глубокая рана, из которой по всему его телу медленно расползались черные извилистые линии. Ну конечно. Анчар не был бы Анчаром, если бы не сделал свои «совершенные», прости Господи, творения ядовитыми. Чего еще было ожидать от больного ублюдка, который взял себе такой псевдоним?       - «Природа жаждущих степей его в день гнева породила», - пробормотал Штоллен, роясь в склянках на полке и пытаясь унять дрожь в пальцах. Котел застонал, и Штоллен вздрогнул от этого звука, как от удара плетью. Да что с ним такое, в самом деле?       - А, в-вот! – Он нашарил у самой стены покрытую пылью колбу с жидкостью красивого золотистого цвета. Колба тускло переливалась искорками даже в полутьме затхлого подвала, освещаемого только свисающей с потолка лампочкой на проводе.       - Пе-перестань дрожать! – злобно шикнул на свои руки Штоллен. Именно сейчас, когда ему так нужна твердость...       Но стоны Котла выбивали у Штоллена почву из-под ног. Его пугало видеть своего всегда уверенного и хладнокровного, твердо стоящего на ногах противника... Таким. Черный Котел разметался по койке, челка прилипла к мокрому от пота лбу, глаза были крепко зажмурены. Губу он закусил, чтобы хоть как-то стерпеть боль, которую причиняла ему отравленная кровь, но периодически у него вырывались жалобные, молящие стоны и всхлипы, которые пугали Штоллена больше всего.       Медлить было нельзя. Едва набрав в шприц сыворотку, Штоллен метнулся к Котлу и схватил его за предплечье.       - С-сейчас, с-сейчас, тихонечко, сейчас не будет болеть, - уговаривал он, как ребенка, всаживая в почерневшую вену на руке все без остатка.       Несколько минут ничего не происходило. Затем Котел захрипел, поднял голову и уставился прямо в лицо Штоллену. Его прекрасные глаза, карий и голубой, заливались золотым рассветом – точно таким же, какой была жидкость в колбе. Котел схватил Штоллена за руку и прошептал:       - Что... Зачем...       «Что я наделал?»       - Тебя н-нужно было спасти, - Штоллен стойко терпел хватку на своем запястье, которая только усиливалась. Раздался хруст. Котел резко отдернул руку и сел, отползая от Штоллена и продолжая дико смотреть на него золотыми глазами.       Они оба поняли: лишь слегка сжав его руку, Котел едва не сломал Штоллену запястье.       С нечеловеческой грацией, которой не было у него прежде, Котел соскочил с койки и пригнулся в защитной позе.       - Что ты сделал со мной? – его голос звучал глубоко и ясно, не искаженный пробитой грудной клеткой и продырявленными легкими.       - Я тебя н-немножко, за-заморозил, - объяснил Штоллен, все еще протягивая руку в сторону своего дезориентированного подопытного врага, склоняясь к нему через каталку.       - Что значит «заморозил?»       - Те твари, с которыми ты повс... Встретился, тебя ранили. Отравили. У меня нет против этого противоядия. Но есть такая штучка... Она как бы «останавливает» все физили... Ну, физиологические процессы в твоем организме. Мне нужно время, и я тебя вылечу. Верну, как было – Штоллен отчаянно желал снова увидеть карий и голубой глаза, уловить едва различимую дрожь четко очерченных губ, почувствовать его тепло – пусть даже через удары. Но Котел смотрел на него равнодушными глазами неестественного золотого цвета, был бледен, как смерть, и на его лице больше не шевелился ни один мускул. Все его тело было как поставленная на паузу кассета – ни сердцебиения, ни дыхания, ни спонтанного движения. Он шевелился, только когда хотел этого. Его застывшее выражение было немыслимо прочитать в тусклом свете перегорающей лампочки.       Котел медленно выпрямился, выходя из-под влияния инстинкта самозащиты.       - Зачем спас?       - Мне нужен был подопытный, - Штоллен равнодушно пожал плечами. – К-крыски, это, конечно, хорошо, но они все симптомы не расскажут...       На лице Котла вдруг появилась странная улыбка – пробежала, как рябь по воде, и тут же исчезла. Он медленно начал приближаться к Штоллену, обходя стоявшие у него на пути стол и каталку.       - Я едва не сломал тебе руку.       - Д-да.       - Я могу тебя прибить прямо здесь. Тебя никто не услышит. Никто не придет.       - Да.       Котел уже стоял перед ним вплотную, касаясь его груди своей. В лаборатории бешено колотилось только одно сердце.       - Я могу сломать тебе шею одной рукой.       - Да.       Штоллен почувствовал ледяной холод чужих пальцев на своей шее, под волосами, и безвольно подался вперед, к лицу Котла, касаясь его ледяной щеки своей, открывая ему беззащитную шею. Пусть сломает ее. Пусть сломит его самого, и вечно кричащие внутри него голоса умолкнут, перестанут отдаваться эхом в висках, он будет спокоен и свободен от своего безумия, и вокруг него будет темно и тихо... темно и тихо...       Штоллен осознал, что стоит в холодных объятиях врага, который только что недвусмысленно пригрозил убить его. Руки Котла так легко и естественно охватывали худые плечи ученого, будто и были созданы только для него, для Штоллена. Пальцы, легко касаясь, водили по шее вверх-вниз, вызывая волны мурашек. Котел немного покачивался, будто укачивая Штоллена.       Стоя в объятиях Котла, ученый не слышал ничего, кроме слабого писка крыс где-то в трубах или стенах. Злые голоса смолкли, усмиренные тихой любовью. Перекричать их не могла даже самая громкая музыка, даже треск пламени и истошные крики. И сейчас они молчали.       Котел слегка отстранил Штоллена от себя, касаясь осторожно, будто трогал хрупкую птицу из хрусталя, и взглянул ему в лицо.       Они потянулись друг к другу одновременно.       В темноте и тишине лаборатории, надежно укрытой от чужих глаз толщей земли и тусклым светом угасающей лампочки, Черный Котел и профессор Штоллен больше не хотели быть ни злодеями, ни героями.