Лес души

      Вы когда-нибудь влюблялись в лес? Не в образ, а в человека, чьи душа и сердце желтым мхом покрыты, где на рёбрах осели еловые иглы, где холодный ветер шепчет о смерти. Там дикие звери не оставляют следов, там летают призраки умершего прошлого и текут горькие ручьи. Там тёмный купол из крон вместо неба, там в норах красные отблески глаз, там тело и душа сходят с ума.       Душа Сяо была такой. Ни больше, ни меньше.       От таких бежать нужно, прятаться, навеки закрывать сердце на тысячи ключей, чтобы не проникла в мир чужая грязь. Но Сяо никогда и не навязывается, он убегает сам. Он знает своё место.       "Нет во мне ничего человеческого" или "Человеческие чувства мне не знакомы".       Итэр слышит это постоянно, в ответ молчит, потому что устал повторять одно и то же. Разве объяснишь ему, что самоненависть до добра не доводит?       И всё же ощущал потребность что-то делать. Сяо нужен дом, но не место, а человек, и, чего уж таить, Итэр сам хочет стать домом. Так, чтобы взаимно, так, чтобы навсегда.       Путешественник чертит тропы по горным склонам, он ведёт Сяо за собой, держит за руку, потому что хочется, потому что телу надо касаться. Руки у Сяо холодные. Хочется поделиться теплом своих.       — Нам туда!       Итэр не говорит громко, он боится кричать об этом маленьком счастье. Он, наверное, похож сейчас на солнечного зайчика.       Сяо спрашивает что-то о том, куда они идут, но Итэр не отвечает. Нужно подождать. Нельзя ведь так просто говорить человеку о том, что готов связать с ним жизнь.       Они взбираются на каменные склоны, пока яркое небо покрывается лиловым мраком, пока луна восходит, пока показываются её дети-звёзды.       — Сяо.       Итэр собирается с мыслями, ждёт, пока разбушевавшееся сердце утихнет. Хоть бы грудную клетку своим бешеным стуком не пробило, а так пускай.       — Давай путешествовать вместе!       Позолоченный янтарь в глазах будто светится, и Сяо смотрит, как там отражаются звёзды и лунные кратеры. Не ослышался ли?..       — Я знаю, что мы знакомы не настолько хорошо, чтобы ты сразу соглашался… — Сяо замечает, как дрожат руки Итэра, как он нервно сжимает ладони в замок: — Но не думаешь, что это хороший способ узнать друг друга лучше?       Сяо всё ещё молчит, смотрит почти потерянно, в глазах совсем пусто.       — Ты же помнишь, что я не человек? — и голос его почти дрожит. Но Сяо держится. Не заставит ведь человек поверить его, будто он действительно здесь что-то значит? Будто он больше, чем нелюдимый адепт, которого никто и никогда не видел. А если и видели, то уже мертвы. Но Сяо не хотел, честно. Так вышло, а у жизни нет возможности обернуться вспять.       Итэру будто что-то глупое сказали. Он смотрит тупо и не понимает сути сказанного. Сяо не то чтобы надеется.       — А есть ли разница? Человеком тебя делают мысли. — Сяо хочет перебить, но Итэр ладонь прикладывает к его рту. Тёплая. — Молчи. Я знаю, что отрицать будешь. Но послушай.       Итэр лицо почти вплотную приближает, никуда кроме глаз теперь смотреть нельзя, и Сяо различает в них рыжие и охристые крапинки, пронизывающие радужку золотые лучи. Итэр берёт его ладони в свои, в порыве эмоций скорее, чем по взвешенной логике.       — Всё равно, человек ты или нет. Всё равно, сколько нехорошего ты натворил в прошлом. Сяо, мне так всё равно.       В его словах кристальная искренность, Сяо чувствует это своим адептовским чутьём. Сейчас ему хочется, чтобы оно подвело. Нельзя ведь с людьми связываться. Никогда. Потому что приведёшь их к смерти.       — Я хочу избавить тебя от боли. Хочу, чтобы ты больше не страдал, чтобы глаза твои светились счастьем, а не сияли чернотой.       Итэр думал над этими словами уже месяц, и всё равно они отличаются от тех, что хотелось сказать. Но говорить оказалось проще, чем думалось. Словами всё равно не передать, сколько уже засыпаешь с мыслями о Сяо, сколько просыпаешься и мечтаешь обнимать и не отпускать, сколько смотришь на него и мечтаешь коснуться, но чтобы не по нужде, а просто так. Если рассказать не могут слова, так пусть язык тела расскажет сам за себя.       — Я хочу, чтобы ты улыбался. Чтобы был счастлив за столько-то лет, хочу…       Итэр навряд ли представляет, как в лесу души трещат стволы чёрных сосен и как безмолвно рассыпаются в пепел. Как давно там стали расти белые цветы цинсиня? Как давно стали петь птицы? Страх неизведанного — человеческое чувство, так почему Сяо его чувствует?       — ...спасти тебя от монстров.       Итэр кладёт тёплые ладони на его щёки, холодные и почти белые, мизинцем вырисовывает абрис челюсти. Ему кажется, будто коснулся могилы. Ему хочется, чтобы этот взгляд потеплел. Жёлтый лёд тоже трещит, но осколками разбивается внутрь.       — Я знаю, что эти ткани ты носишь в память о погибших адептах, — пальцы несильно сжимают ткань на предплечье, — но я не хочу, чтобы они становились твоим грузом и болью.       Сяо замечает, что голос Итэра дрожит, и собственное сердце жмётся в тисках когтистых лап. Лапы очередного демона, что выбрался наружу, чтобы вредить людям. Вместо них жертвой стал Сяо, и Итэр готов проклинать мир за такую несправедливость.       — Я знаю, что беру на себя много, но…       Путешественник сглатывает ком, ресницы становятся мокрыми.       — Я хочу пройти этот путь вместе с тобой.       Он смыкает их лбы, а Сяо чувствует, как солнце в глазах освещает тёмные закоулки леса, и осыпается с рёбер загнивающая хвоя, и потухают красные глаза под могучими корнями. Птицы поют о своём новом доме.       Итэр не просто свет пустил в эти нелюдимые земли — он вдохнул в них жизнь. Большую и тёплую, теперь она курсирует по корням деревьев, в воде, её семенами переносят птицы. Сяо выдыхает полной грудью. Ему не хочется, чтобы Итэр отпускал. Не хочется, чтобы уходил отсюда.       Какое эгоистично-человеческое чувство. Сяо кожей чувствует, как преследующая его вековая тьма отступает. Но адепт знает об опасности. Не сбережёшь — и свет запрут в подземных клетках. Демонам ведь всё равно.       — Это опасно, — он отнекивается вяло. Хочет сказать да, но говорил нет слишком долго. Менять привычки сложно.       — Мне всё равно, пока мы будем бороться вместе. Ты защитишь меня, а я тебя. Так ведь это делается, верно?       Итэр подвигается ещё ближе, его руки обнимают шею, глаза больше не смотрят в глаза напротив. Им опять движет непреодолимая сила тяги, комок невыплескавшихся эмоций, цветок любви, что бережно растили под сердцем. Действия опять опережают мысли.       — Извини! Я…       — Побудь так ещё, — уголками губ Сяо выжимает улыбку. В лесу души слышится писк первого родившегося детёныша. Губящая тьма наконец отступает, и адепт слышит, как бьются о воздух крылья бабочек. — Я слышал о твоей силе очищения, а теперь убедился в этом.       Сяо кладёт ладонь ему на голову и пытается вспомнить, когда это началось. Эти сосны не разрушить за день и за два, даже месяца этой черни будет мало. Так как давно?       Как давно Итэр ветром поселился в кронах? Выдувал пепел сожалений, сеял ростки любви и человечности?... Как давно он вывел на нужные тропы лесных зверей, что теперь верой и правдой оберегают его маленькое сердце? Оно, оказывается, тоже бывает тёплым. И Итэр, который дышит сейчас в шею, тоже невероятно тёплый, и из рук его сочится доброта, а из глаз искрится обожание ко всему живому. Сяо думает, что Итэр пахнет жизнью.       — Так это согласие?       Мальчик поднимает взгляд и в зрачках напротив ищет покой. Кажется, находит. Он улыбается, а сердце Сяо от этой улыбки готово пробить грудную клетку. Было ли в его жизни счастье большее, чем это?       — Да.       Оковы разума ломаются, до углей сгорают в сознании. Сяо думает, что не заслужил, но путешественник словно читает мысли.       — Ты заслужил. Заслужил покой и дом. И я сделаю всё, что в моих силах.       Из глаз Сяо, кажется, льются слёзы. И они вдвоём стоят под пологом ночи, держась за руки, пока Итэр делится своим теплом, смотрит, как адепт улыбается, и так, наверное, впервые за несколько веков. Ночной приятный ветер играет с их волосами, щекочет кожу, ночные птицы поют что-то о бесконечной любви и радости.       Каждый из них молча думает о том, что будут защищать друг друга от всех бед и напастей, что пожертвуют жизнью, и эти мысли наконец не нуждаются в озвученных словах. Сяо кажется, что в человеческих чувствах счастье, и сейчас он готов признать в себе всё человеческое.       Но счастье его ничем человеческим не измерить.