Сорваться в грозовое небо

Вэй Усянь чувствует себя беспомощно. Его руки обездвижены и вздернуты над головой. Ноги прикованы к полу. Меж бедер — жесткая, разводящая их в стороны под немыслимым углом распорка. Его глаза не завязаны, но сквозь сумерки, в которых тонет комната, все равно почти ничего не разглядеть. Ничего, кроме лиловых всполохов Цзыдяня. В руках Цзян Чэна играет кнут. Пока еще не тот самый — страшный, жалящий, фамильный. Обычный кнут. Кнут, каким стегают по крупу упрямых лошадей. У Вэй Усяня нет воли для упрямства. Напротив — распаленный, бесстыдно раскрытый, скованный, он хочет лишь подчиняться. И Цзян Чэн это знает. Он обходит Вэй Усяня кругом, освещая его светом Цзыдяня и откровенно любуясь. — Мне нравится, когда ты такой, — горячо шепчет он. Рукоятка кнута скользит по спине Вэй Усяня, от затылка до поясницы, а затем ныряет в расщелину между ягодицами. — Недвижимый, предвкушающий, возбужденный, послушный. Ты очень красив, молодой господин Вэй, хотя, на мой вкус, тебе кое-чего не хватает. Не хочешь сказать, чего? — От… отметин… — Правильно, отметин от плети. — Рукоятка скользит дальше, натыкается на металлический диск, венчающий игрушку, скрывающуюся внутри ануса, и легонько по нему стукает. Тело Вэй Усяня отзывается дрожью. — Трепещешь, как бордельная девка перед первой случкой, неужели так страшишься порки? Вэй Усянь не отвечает. Не то чтобы он боится порки. Скорее… он ее жаждет. Жаждет, но старается этого не показывать. Так ведь интересней. — Молчишь? Что ж, мы оба знаем, что всегда развязывает тебе рот. Давление рукоятки на отверстие исчезает, слышится шорох одежд, щелчок кнута и… В следующую секунду Вэй Усяня обжигает резкая боль. Удар приходится на спину, прошивает от плеча до лопатки, остается на коже пылающей полосой. Саднящей. Сладкой. Воздух снова вздрагивает резким свистом. Жар расцветает на ягодице. Еще один шлепок. Поясница. Еще один. Бедро. Вэй Усянь отзывается криком. Бьется в путах. Инстинктивно уворачивается от стремительной боли, хотя сознает, что от нее не скрыться. Он не может этого видеть, но знает, что сейчас его спина и задница исполосованы следами. Длинными, наливающимися багрянцем, отлично сочетающимися с лентой цвета крови, что стягивает в крепкий узел волосы, убранные на затылок — чтобы не мешали экзекуции. Наконец пытка завершается. Цзян Чэн отбрасывает в сторону кнут и подходит к Вэй Усяню. Его ладонь скользит по израненной спине, легко касаясь вспухших борозд. Цзян Чэн любит эти следы. Смакует их. Наслаждается. Ему нравится понимать, что именно он оставил Вэй Усяню метки. Нравится знать, именно ему тот позволил их нанести. Всполохи Цзыдяня, бывшие еще недавно чуть заметными, начинают вырываться на свободу маленькими молниями. Вэй Усянь вздрагивает. Он знает, что последует дальше. Знает и страшится этого. Знает и предвкушает. Первый крохотный разряд приходит прямо в алеющую, пересекающую всю спину полосу. Вэй Усянь зажмуривается, вздрагивает всем телом и прикусывает губу, сдерживая всхлип. Это больно, куда больнее порки. Больнее и желаннее. Следующий удар приходится в ягодицу. А следующий — ох, демоны! — в не тронутый кнутом, но все равно дико чувствительный сосок. Воздух покидает легкие Вэй Усяня вперемешку с униженным скулежом. — Ещё… — стонет он. — Ещё… Ещё… — Ты так бесстыден, молодой господин Вэй! — Цзян Чэн, послушный мольбам Вэй Ина, посылает в сосок еще один заряд, а затем сразу же следующий. — Самый бесстыдный заклинатель во всей Поднебесной. Вэй Усянь почти не сознает смысла слов Цзян Чэна. Все его мысли, все его существо сосредоточено сейчас вокруг резкого электрического треска, предвосхищающего всегда внезапные удары, и пряно-сладкой муки вперемешку с удовольствием, что бьет, кажется, по самым меридианам. Он теряется в ощущениях, глаза застилает фиолетовое марево, по щекам катятся слезы. Член каменно стоит. Неожиданно поток разрядов, в котором он балансировал, рискуя ежесекундно рухнуть в пропасть, обрывается. Жалящую боль смывает нежность. Цзян Чэн проводит пальцами по истерзанным зардевшимся соскам, поглаживает трепетными потоками духовной энергии ноющие отметины на спине, осушает губами слезы. Его зубы слегка прихватывают нижнюю губу Вэй Усяня, вынуждая его губы приоткрыться, а язык врывается в рот. Цзян Чэн всегда целует его именно так — захватнически, собственнически, ревниво. Он до сих пор не может простить Вэй Усяню краткого интереса к Лань Чжаню. Все еще не может забыть ему выбор, сделанный в пользу недобитков Вэней. Все еще мстит за то, что он посмел, умерев, его оставить. Цзян Чэну нужно, жизненно необходимо каждый раз доказывать шисюну, миру и, главное, самому себе, что Вэй Усянь принадлежит ему. И он доказывает. Целуя, кусая, трахая, помечая. Лишая невинности. Раскрывая сокрытые в закромах души порочные склонности. Одевая сначала в красные, а затем в лиловые одежды. Вдохновляя алкать и выдумывать самые разнузданные игры. Игры вроде этой. Цзян Чэн прекращает терзать губы Вэй Усяня и падает перед ним на колени. Из его кольца, медленно оплетая Вэй Усяня замысловатым узором, вырывается сдерживаемая все это время молния. Молния удлиняется. Дразнит чуть ощутимыми всполохами. Закручивается вокруг тела все новыми и новыми петлями. Оборот вокруг шеи. Поверх сосков. На ягодицах. Рост Цзыдяня прекращается. Его кончик трепетно ластится к навершию металлической игрушки, что распирает вход Вэй Усяня. Лиловый свет озаряет комнату яркой вспышкой. Вэй Усянь срывает голос в крике. Его член одним толчком врывается в чужое податливое горло. Все его тело пылает и плавится. Он теряет себя в вихре сиреневых всполохов, что истязают его снаружи и наполняют изнутри. В боли. В наслаждении. Во власти коленопреклонённого Цзян Чэна над собой и в собственной власти над Цзян Чэном. Разряды кусают его соски, жалят раны на спине, впиваются в кожу. Но главное происходит не снаружи. Главное — внутри. Игрушка, раздвигающая стенки ануса, Вэй Усяня, заговорена. Каждый, даже самый крохотный всполох Цзыдяня, касающийся навершия, прошивает ее тысячей острых искр, терзающих нежное, тесное, ждущее нутро. Игрушка вибрирует, нагревается, растет в размерах. Разряды, пробегающие по ней, становятся все сильней. Это тягучее, мучительное, греховно острое удовольствие. Оно на грани. Оно за ней. Тугое отверстие Вэй Усяня стискивается вокруг дрожащего металла. Оно содрогается от каждого разряда. Оно не хочет упустить ни единого из пытающих его наслаждением импульсов. Вэй Усянь поскуливает, кричит, умоляет остановиться и не останавливаться, толкается отрывистыми движениями в рот Цзян Чэна и кончает. Он тонет в ослепляющем свете, электрическом треске, запахе грозового неба. Почти умирает и воскресает вновь… — Ты в норме? — окликает снизу обеспокоенный голос. — Что-то ты сегодня разошелся. Цзыдянь стремительно втягивается обратно в кольцо, путы и распорка исчезают, послушные хозяину, нежные руки подхватывают и помогают добраться до кровати. — А сам-то? — Вэй Усянь обессиленно падает на простыни и позволяет окружить себя заботой. — Снова кончил в штаны, как подросток? Цзян Чэн медленно вынимает из него игрушку, залечивает прохладным потоком духовной энергии розовые отметины от кнута, разминает и осыпает короткими поцелуями затекшие запястья и щиколотки. — Попробовал бы сам на моем месте не кончить. — Цзян Чэн спешно скидывает с себя испачканные одежды и обтирается влажным полотенцем. — Ты бы себя только видел… Вэй Усянь не отвечает. Он укладывается на постели, совершенно опустошенный, и прикрывает глаза. Мгновением спустя к его спине прижимается грудь Цзян Чэна. Тот протягивает руки к ленте, туго перетягивающей узел на затылке Вэй Усяня, сосредоточенно возится с ней и, наконец, распускает. Волосы рассыпаются по подушке. Пальцы Цзян Чэна проскальзывают сквозь густые пряди Вэй Усяня и начинают массировать его голову ласковыми, едва заметными касаниями. Разум Вэй Усяня покидают последние связные мысли, тело, разморенное недавним блаженством, расслабляется, под ребрами мерно стучит обретшее счастье сердце. Убаюканный нежностью, он проваливается в сон.