falls down

— Я не понимаю, я тебе медсестра или что?       Акутагава смотрит виновато, топчется у входа. Потирает пальцы, спрятанные в длинных рукавах плаща, друг о друга. В запутанных коридорах подвального здания Портовой мафии до чёртиков холодно. — Я же знаю, что у вас есть мазь, Чуя-сан.       Он тепло смотрит на Чую, а уголки губ приподнимаются в кривой улыбке. Редко когда увидишь Рюноске не с безразличным выражением лица. — Скажи честно, ты рылся в моих вещах? — Никак нет, я просто знаю.       Улыбается ещё шире. Ну и как на него можно злиться?       Чуя, опирающийся на дверной косяк плечом, наигранно говорит, как провинившемуся ребёнку: — Ладно, заходи, чего стоишь? — и поворачивается боком, пропуская того в свой небольшой кабинет.       Акутагава медленно проходит и сразу же садится на кожаный диванчик в углу комнаты. Чуя же ещё раз поворачивается и прижимается лопатками к стене, скрещивая руки на груди и задирая голову. Отмечает про себя, что Рюноске сегодня необычайно улыбчив — совсем не похож на раненого и измученного, которым он себя выставлял пару минут назад перед дверью. Сидит, закинув ногу на ногу и положив руки на спинку дивана. Накахара долго не стоит, идёт к столу в середине кабинета. Немного пошуршав в тумбочках, кидает в паренька тюбиком с мазью. Тот дёргается от неожиданности. — Забирай и проваливай. — Чуя-сан, мне нужна будет ваша помощь, как в прошлый раз.       О нет.       Чуя до боли закусывает губу и смотрит в окно. Сжимает пальцы на краю дорогущего стола и чуть не царапает короткими ногтями его лакированную крышку. Он помнит, что было в прошлый раз.       Возможно, для невосприимчивого ко всему такому Акутагавы ничего и не было, но Чуе в тот день пришлось знатно намучаться.       Акутагава дошёл — точнее, дополз — до него с рваной раной на голени, терпя неимоверную боль. Удивительно, что он смог добраться до Чуи (на вопросы «Что ты тут забыл?» и «Как вообще так вышло?» он лишь многозначительно смотрел на бетонный пол), как удивительно то, что он умудрился во время этого не потерять сознание. Позже он рассказал, что неизвестная ранила его кинжалом, а Чуя когда-то задолжал ему: после дела о яблочных самоубийствах пришлось пару дней потаскать на своём плече одного хромающего рыжего шляпника, задорно хрюкавшего во время смеха от комичности этой ситуации, казалось, и не хворавшего вовсе. А ещё Рюноске сказал, что видел бинты в его тумбе. Как и при каких обстоятельствах, естественно, умолчал. Накахара тогда уложил бледного и слабого, как тень отца Гамлета, Акутагаву на диван, на котором он сейчас вальяжно рассиживается, достал бинты, лежащие у него ещё с незапамятных времён, и стал снимать с неповоротливого парня штаны. Тот закрывал глаза рукой и шипел: прилипшие к ране штаны было трудно снимать. Чуя накрыл его бедра первым попавшимся под руку полотенцем, чтобы избавить его от неловкости, и принялся обрабатывать рану товарища перекисью; он закусил ребро ладони, чтобы не издавать лишних звуков. Когда же дошло время до бинтов, Рюноске уже не прикрывал рот рукой и спокойно лежал, не ожидая боли, но врач из Чуи был весьма посредственный, поэтому он метался по узкой поверхности с жутким криками, цепляясь за спинку ногтями, выгибал спину. Чуя бы даже не обратил на это внимание, если бы парень не дёргался из стороны в сторону. Он стоял на коленях перед диваном, полностью поглощенный неумелым завязыванием бинта, но постоянное движение отвлекало его. Пришлось шлёпнуть Акутагаву по худому напряженному бедру, и он начал быстро и шумно дышать, всхлипывая, но дёргаться перестал. Чуя поймал себя на мысли, что это было довольно-таки приятное зрелище без учёта общего положения, но быстро одёрнул себя. Ему нужно было одеть беспомощного «пациента», с чем не без труда справился — тот шипел пожелания пойти на все четыре стороны, попутно говорил, что не младенец, справился бы и так, на что Чуя равнодушно хмыкнул, продолжая натягивать на него брюки. Позже он выставил Рюноске из кабинета со словами «Дальше сам» и оставил идти и падать чуть ли не на каждом шагу. Закрыв дверь, Чуя помассировал виски и сел за отчёты; в голове всплывали отрывки вечера и некоторые его домыслы… — Что у тебя случилось? — Накахара нервно вздохнул — в голове метались несвязные между собой хаотичные мысли. — Если снова что-то с ногой — я тебе её ампутирую.       Нежную усмешку Рюноске в полумраке он не заметил.       Луна пробивалась через не до конца задвинутые тёмные шторы, проливая свет на стол и лицо Чуи, а настенная лампа возле двери едва освещала угол с диваном. Акутагава же сидел на другом краю дивана, отдалённый и от лампы, и от окна.       Эта полутьма вызывала довольно специфичные ощущения. С одной стороны в душе теплилось чувство комфорта, будто бы читаешь своему избраннику любовные поэмы на ночь, перед сном, а с другой — нагота, некомфортная и нескрываемая. — Спина, — коротко ответил Аку. Он закинул ноги на подлокотник, оперся на руки. Так и сидел полулежа. — Попросил бы Гин. В чём проблема? — Гин на задании, Чуя-сан.       Чёртов Хироцу. Почему ему понадобились Чёрные ящерицы именно сегодня ночью? — Ладно. Раздевайся давай.       Это могло бы звучать совершенно не так, как должно было быть, но из уст Чуи эта фраза настолько обыденна, настолько привычна, что казалось, будто бы он приглашает его сесть за стол или что-то в таком стиле.       Акутагава снял плащ и наспех стал расстёгивать пуговицы на своей рюшчатой («Выглядит очень готично», — сказал ему один раз Чуя. Аку сделал вид, что не услышал этого и вернулся к тренировке) рубашке. Он положил одежду аккуратно на диван, а сам сел в позе «по-турецки», спиной к лампе. Чуя сел сзади, поджал ноги под себя. — Откуда?..       На узкой спине Акутагавы чётко видны свежие, краснючие даже при тусклом свете кровоподтёки. Они буквально везде, проходят узкими полосами вдоль всей кожи, ярко играют на контрасте с бледным, хрупким Рюноске. Он невольно прогибается в позвоночнике, когда рука Чуи почти не ощутимо проводит по красным следам, и нервно вздыхает, закашливаясь. Рука спустя пару секунд вынимает из чужой небольшой ладони мазь. — Я… Давайте не об этом.       Чуя растирает по линиям гель, попутно пытаясь согреть её между своих пальцев, но всё было тщетно. Акутагава вздрагивает каждый раз, когда его, пускай и невесомо, касаются, а кожа покрывается мурашками — в кабинете давно не отапливается. Ледяной воздух касается шрамов, обжигая.       Чуе было искренне жаль Акутагаву. Без верхней одежды при средней температуре в подвале, с истерзанной спиной и диким кашлем он сидел, стоически не издавая и звука, кроме шумного дыхания и редкой попытки прокашляться. Его хотелось как минимум одеть, желательно не в его тоненькую рубашку и плащ чуть потолще, а как максимум — подлатать. Чуя помнит, насколько больно иметь раны на спине, особенно когда рубашка в облипку их касается, но кровоподтеки Акутагавы сильнее, чем у него когда-либо были. Интересно, как он так умудрился?.. Чуе остается лишь догадываться, потому что Акутагава, гордый и привыкший скрывать всю свою боль, никогда не расскажет об этом. Он поднимет нос и даже не будет переводить тему, просто посмотрит прямо и шмыгнёт носом вместо внятного ответа. Это неимоверно раздражало, или Чуя раздражался сам по себе, потому что Рюноске всегда молчал, как партизан; алые следы от пощёчин расцветали на его белом лице, а он всё молчал.       С этими мыслями Чуя заканчивает растирать остатки мази. — Тебе чем-нибудь помочь?       Акутагава машет головой в стороны, мол, нет, не надо. Чуя решает не навязываться, хотя видит, что помощь ему явно нужна — дрожит, замёрзший, и покачивается туда-сюда. Кладёт ладонь на чужое плечо и ободрительно похлопывает. Её перехватывают и нежно, слабо целуют наружнюю часть, прямо на сбитых костяшках. Накахара улыбается этому, но руку убирает. — Не хочешь поговорить? — говорит он. В ответ получает лишь молчание. Разворачивает ослабшего Акутагаву к себе лицом и отзеркаливает его позу. — Эй, — тот переводит взгляд куда-то вправо, на ковёр, а Чуя аккуратно кладёт руку на чужую и говорит самодовольно, — ты можешь приходить ко мне и просто так, — подмигивает. — А ты не слишком ли много о себе возомнил? — Акутагава хмурится, одергивает запястье, но его быстро сдерживают кольцом пальцев. Он совсем не хочет драться, он устал, ему больно и невмоготу, это видно, когда кисть расслабляется и перестаёт двигаться. — Кто из нас тут ещё много о себе мнит? Мог бы и просто сказать, а не таскаться туда-сюда под предлогом того, что ты такой бедный и несчастный, никто не может тебе помочь, я же не слепой. — Я просто помню о долге!       Акутагаву тянут за запястье на себя. — Может, прекратишь выёбываться?       Чуя дышит ему прямо в лицо и больше не делает ничего, когда свободной рукой Рюноске берёт его за подбородок и целует. Хоть он и слаб сейчас, он даже не пытается нежничать — передаёт все свои чувства сейчас через укусы, нависая над Чуей грозной тучей. У Чуи солёные губы, и Акутагава пробует их на вкус, а затем прикусывает, смотрит в синие глаза и мимолётно улыбается.       Трелью раздаётся звук уведомления, отвлекая внимание обоих. Чуя закатывает глаза, но прекращает такое интересное занятие и идёт к столу за телефоном. — Мори-сан написал, что мы сейчас нужны Ящерицам. Оба.       Акутагава устало трёт переносицу. — Не вовремя он, однако. — Давай я всё-таки помогу тебе.       Чуя подходит и надевает на него рубашку, тщательно застёгивает на все пуговички. Акутагава обращает внимание на сосредоточенный взгляд и целует его, склонившегося, притягивает к себе, обнимая за шею. Кое-как совместными усилиями они справляются со всей верхней одеждой. — Ну что, идём?       Аку вздыхает в ответ. — Идём.       Они выходят из кабинета, растрёпанные и улыбающиеся, а Акутагава зажимает Чую в первом же тёмном коридоре.