Unconquered pride

— Ты уходишь, — расплылся Белоусов в торжествующе-змеиной улыбке. Блики ярких ламп скользнули по седым волосам. — Уезжаю, — сухо поправил его Силуанов, продолжая складывать вещи в картонные коробки. Какой сюр! Кудрин не покидал кабинет ещё несколько месяцев после отставки, занимаясь откровенно говоря ничем, не желая отдавать лакомое министерство, а Антон грузит свой хлам (учебники по экономике, дурацких фарфоровых кошек и горшки с цветами) ещё до официального объявления и уезжает из Минфина на мотоцикле. В закат. В три часа дня. — Передавай привет... — Сам передашь. Андрей удивлённо вскинул брови: проигравший, не потерявший чести, заслуживает последних минут уважения. Всё утро он старался задушить в зародыше непонятное чувство: они победили. Мишустин час играл на рояле в Правительстве под аплодисменты подчиненных, Голикова надушилась новыми духами за миллион хотя бы рублей, Борисов демонстративно напился, Мантуров с самым довольным видом опоздал в Сити на четыре часа. Только вот Белоусов не испытывал ни доли облегчения, ни радости. Как же так? Руки Антона продолжали перебирать бумаги и раскладывать их в ровные стопки с понятным лишь ему алгоритмом. Это его последний день в Министерстве — и, может, вообще на государственной службе — но почему у него пылает подобие совести? Взгляд. Одно мгновение, и их глаза сталкиваются, а потом Антон поспешно отводит взгляд, будто расходятся два магнита. А Белоусов чувствует, как сжимается спазмами горло, не давая вдохнуть, ноги подкашиваются, а дуновение ветра из приоткрытого окна знобит кожу. Он уходил не сам. Он любил свою работу, твёрдо отстаивал позицию, он действительно был достойным министром. Но партия государственников в который раз оказалась сильнее, и теперь Силуанов остался не у дел. Почему не сопротивлялся? Почему не попросил Путина? Почему не подчинился Мишустину? Ах, да, ты же самый гордый, Антон. Самый гордый из нас всех. Злость, обида, дрожь — чувства разогрелись, запульсировали в нём, как расцветший огненный цветок, но он крепче сжал зубы, лишь бы заветные слова не просочились в сухую реальность. Белоусов, может быть, всё бы отдал, чтобы решение об отставке Силуанова не было принято, переманил бы в их партию — но мосты сожжены, огонь потух. И Антон его уже никогда ни за что не простит. — Можно? Глухой голос раздавил тишину, донёсся словно из-под воды, и на мгновение Андрей оказался слишком близко к нему — так близко, как не был ещё никогда. Тщетно пытался перехватить взгляд Антона, но он, крепко держа картонную коробку, смотрел куда-то вниз. Доля секунды, и он отошёл, освобождая дорогу. Шаги стихли за углом коридора. И кабинет, живой, вдруг оцепенел, словно выдернули его душу. Неделя, и здесь будет вертеться кудрявый Егоров — бывший зам Михаила, преданный ему как ребёнок, выращенный, выкормленный с рук. А Антона не будет. Белоусов не помнил, сколько ещё стоял в кабинете бывшего министра финансов — наверное, до тех пор, пока из окна не раздался шум заведённого мотора и мокрый шёпот грубого сцепления. Этот грохот и выдернул его обратно в реальность — грубо, как в наказание за совершенную ошибку. Ноги подогнулись, он бросился к окну — байк Антона уже скрылся за углом. Жадно хватая воздух, Андрей держался руками за белый как лист бумаги подоконник. Сдавленный крик остался где-то в районе рёбер.