Omnia transeunt

какой же черный нам выпал век, а мне мерещится вдалеке живой надежды забытый свет так верь же мне: это точно пройдет

Зираэль привык танцевать со Смертью. Когда ты командир Избранной Сотни, волей-неволей притерпишься к постоянной опасности. Песок просыпался сквозь пальцы, скользил под сапогами. Не было в Аду никого, кто не боялся бы Сотни, и нечто дикое, отчаянное зажигалось в их глазах, когда Зираэль обрушивался на землю в самой гуще боя, расправляя тяжелые громыхающие крылья с навешанными на них шипами из небесной стали. Хопеш, выдернутый из простых ножен, жадно звенел. А в его мыслях не было уже ни фанатичной радости, ни злости, только пустота. Они прозвали его Аваддоном — Губителем. А он устал убивать. — Позолоту на крыльях бы обновить, — безынтересно заметил архангел Михаил, когда изгрызенный отряд Зираэля вышвырнуло обратно в благоденствие Рая, а он стоял, задыхаясь, дрожа напряженными крыльями, опираясь на воткнутый в землю меч. — Совсем поистрепалась, — прибавил Михаил. Они были во внутреннем дворе дворца Архангелов, и жизнь здесь шла своим чередом, в самом сердце Седьмого Неба, никогда не знавшего войны. Ветерок шуршал в густой листве, игрался во всклокоченных, похожих на вороньи перья волосах Зираэля. Рядом стонал кто-то. Циваэлю пробили бедро стрелой с зазубренным наконечником, когда он снизился; Михаил даже не поглядел на раненого солдата, небрежно махнул рукой, чтобы его отволокли прочь, в тень раскидистого дерева, и дали напиться. Не отрывал взгляд от крыльев Зираэля. Он выпрямился медленно, спрятал жадный клинок в ножны. — А-а, позолота, мой господин. Ну, так в Аду… жарковато было, — сипло вытолкнул Зираэль, стараясь глядеть на архангела и не щуриться от божественного сияния, поджигавшего золотистые кудри Михаила. Выдержал не более минуты, но и того его гордости было довольно. С Михаилом рядом воздух звенел, стекленея, когда он двигался, прямо как в пустыне — в раскаленный день, и это напоминало, что он попал из Преисподней в совсем другой ад, прикрывающийся оберткой святости и законности, и Зираэля мучительно душило отчаяние, которого он не помнил с первого своего неопытного боя: не справиться с ним, ни за что, он слишком силен… — Ты клялся, что сложишь рогатую голову Абигора к моим ногам до исхода этой недели, — вкрадчиво заметил Михаил, шурша верхней парой крыльев. Он встречал Сотню сам, справляясь об их успехах, как будто ему не наплевать на бойцов, умирающих с его именем. Зираэль видел всех этих детей, что вспыхивали и прогорали в одночасье. Может, и Циваэлю суждено было. С Михаилом всегда нужно быть настороже. В пышущей огнем Преисподней Зираэль привык к ярости демонов, не умеющих толком таиться в засаде, сразу же кидавшихся на них с гремящими воплями. Но в городе Архангелов войны велись совсем иначе. Незаметно. Под полами. Так все-таки — знал или нет? — Мы убили его наложницу, господин, — выговорил Зираэль. Слова были горькими. Он вовсе не считал себя героем. — Да, хорошая добыча для Избранной Сотни, — ядовито согласился Михаил. — В следующий раз порадуй меня чем-то более достойным, Аваддон. Иди, ты весь в их крови, — брезгливо велел он. — И про крылья не забудь… Михаил всегда заботился, насколько достойно выглядит тот, кто водит его Сотню. Он не спросил, как много солдат Зираэль потерял в битве с королем Абигором. Это не было такой уж большой заботой: молодые ангелы готовы были чем угодно доказать, что они достойны служить в личном отряде Михаила, Наместника, оставшегося им повелителем после того, как Создатель по неясной причине покинул мир. Не противясь, Зираэль развернулся и побрел к арсеналу. Долго, ожесточенно стаскивал с крыльев броню и шипы — искусные поделки, из-за которых удары становились губительными и тяжелыми. Он первый решил превратить крылья в оружие, и многие в Сотне стали повторять вслед за командиром, перековываясь… Оружием они и были. Покорные воины Божьи… Нет, лишь игрушки Михаила.

***

Может быть, стоило утопиться в офицерских купальнях. Такое случалось. Самоубийство — грех, пятнающий во всевидящих глазах Создателя и ангела, и человека, но это куда легче, чем беспрестанная бойня, в которой ты теряешь не только родных и друзей, но и части себя. Чаще всего — лучшие: милосердие и сострадание. Абигор, обнимая обмякшее тело демоницы, выл так же, как Зираэль обнимал бы погибшую Лорииль. С тем же дребезжащим отчаянием. И глаза у него были темные от гнева и боли, и Зираэль ненадолго застыл, слепо глядя на хопеш, как будто тронутый ржавчиной — черной демонской кровью. На него вдруг навалилась вина за содеянное, и он торопливо вспорхнул, сбегая от этих мыслей. Крыло, тяжелое и намокшее, неподъемное, раздраженно дернулось, колебля спокойное зеркало воды; он откинулся, затылком чувствуя холодный мрамор. Хотелось въехать в него со всей силы. Еще и еще. Расплескать золотую кровь, убедиться, что она еще не потемнела от той жестокости, что он творил. Конечно, ангела никогда не переплавить в демона, но Зираэль чувствовал себя на редкость паршиво. Это Михаил им твердил, что у демонов нет жен, только наложницы, но Зираэль, в конце концов, был очень неглуп, если забрался так высоко — откуда страшнее всего падать. Он понимал, почему отборных воинов Сотни забрасывают в битву в самый переломный момент. Ненадолго. Налететь вихрем, разрушить, а потом — в блаженство Рая. Брожение в основных войсках Михаил еще мог сдержать, засыпать их пустыми обещаниями, умаслить, но бунт в Сотне он бы не пережил. Завязывал им глаза, как только мог. Иногда, когда Михаил пристально смотрел на него, Зираэль боялся, что архангел слышит его мысли, каждую из них, и он, упрямо стискивая зубы, думал о чем-нибудь мирном и невинном — о золотистых глазах жены, первом смехе дочери, о Лахаиле, носившимся с ним наперегонки в небе над городом Архангелов. О чем-то, что не заинтересовало бы Михаила, взиравшего на все миры сверху вниз. Зираэль никогда не был предателем. Он просто устал смотреть, как все вокруг него умирают.

***

Лорииль отбросила перо, слетела навстречу со второго этажа, минуя лестницу, и Зираэль залюбовался ей, как и всегда мечтательно смотрел на ее полет, даже такой шутливый и краткий. Она откликнулась не сразу, снова писала что-то — с равным успехом это могла быть сладкая колыбельная для дочери или громкий скрежещущий манифест, какие она рассылала с помощью своих тайных друзей. От нее можно было ожидать чего угодно. — Тш-ш, Кариэль спит, — шикнула она на Зираэля, прикрывая его губы ладонью, уверенно и твердо, пока он не кивнул. Поцеловал ее тонкие пальцы с мозолями от струн и темными пятнышками чернил — она довольно улыбнулась. — Я так устал, — поделился Зираэль, вслушиваясь в тишину большого дома на окраине Столицы. У них было три этажа, что оставались пустынными, потому что Лорииль не хотела содержать слуг; больше всего она ценила свободу и уединение. Снаружи шумел, перешептывался просторный сад. И еще был у них вид на долину, из которой начинал расти город Архангелов, и они затаились в его подножии, далеко от победоносных шпилей дворцов. Зираэлю, вечно находившемуся в самом центре, среди блеска и сияния, хотелось сбежать и ненадолго забыть о Михаиле и его проклятой Сотне. Немного мира в его жизни, окрашенной цветами никогда не прекращающейся бойни. — Скоро все кончится, — пообещала Лорииль, пальцами пробегая от его виска к челюсти, ласково и нежно. — День почти выбран. Что-то в груди тревожно заныло, хотя он старался, чтобы на лице его ничего не отразилось. Он боялся не за себя, но за свою семью, и Зираэль знал: Лорииль никогда не отступит, и она умрет вместе со всеми, если их заговор раскроется. — Ты уверена, что никто не прознал про вашу почту? — тревожно спросил Зираэль. — Я слышал от десятников, что в регулярной армии какие-то волнения, и я сразу подумал о тебе… — О, это лишь круги на воде, — сладко улыбнулась Лорииль, шутливо покачала головой, как будто это не она рисковала оказаться перед жестоким судом Небес. — Я бросаю в реку камни, конечно, разносится плеск со дна… Она взбаламутила воду несколько лет назад. Была небрежна, и прокатились аресты. В то время Зираэль блистал, зарабатывал себе жестокое имя во вновь разгоревшейся войне, и, может быть, потому их не тронули — любимчик Михаила, стремительно взлетевший до командира Сотни, был неприкосновенен. И это дало им еще немного времени, чтобы песни Лорииль зародили крохи сомнения. Чтобы научиться писать между строк, складывать из них шифры, тайные послания, назначавшие дату и время. А Лорииль стала часто посылать письма старым друзьям из приюта и из гимназии, и Зираэль грустно понял, как мало их осталось в живых. Впрочем, так крепко они вцепились друг в друга.

***

Ангелы не могли таиться в подвалах, как крысы, и Зираэлю было почти противно, когда он оказывался в этих узких помещениях, удушливых, где толклись встревоженные ангелы. Не допускали слуг, даже жен и мужей. Говорили полушепотом поначалу. А ему все было тесно, несмотря на радость встречи с приятелями из прошлого. Лопатки ныли, крылья рвались наружу, и ему хотелось оказаться под открытым небом. — Зираэль! — колокольчиком зазвенел голос. — Ты вернулся, целый! Слава Господу! Лахаил был мальчишкой, гимназистом — почти что младшим братом, которого Зираэль любил, раз уж еще помнил, что это значит; его родители служили вместе с Зираэлем, и он до сих пор клял себя, что не смог принести их тела домой. Они умерли рядом, попав под заклинание демонского мага, подбившего отряду правое крыло; они буквально сплавились от жара вместе — общая горящая плоть, поплывшие доспехи, легко вспыхнувшие крылья. Потом Лахаилу сказали, что они умерли как герои во время штурма демонской крепости, но Зираэль знал правду: их сбили на подлете. Он не хотел ввязывать в это детей. У Лахаила горели глаза, он клялся, что готов хоть сегодняшним утром полететь и лишить жизни Михаила; над ним добродушно посмеивались, но он не замечал этого, хорохорясь, топорща перья на расправленных крылышках, которым еще не хватало размаха. Он винил архангела в смерти своих родителей и злился, вспыхивал, больше походя на демоненка, каких Зираэль видел в Лимбе. Они первыми бежали в атаку. И умирали раньше всех. — Какой он еще юный, — вздохнула Лорииль с ласковой жалостью; она здоровалась со всеми и кивала. — И совсем неопытный. В бою никогда не бывал, а все рвется. — Может, если у нас получится, ему и не придется, — с надеждой высказал Зираэль, глядя на младшего друга. Лорииль улыбнулась в ответ — печально, и ему показалось, что он сказал нечто беспросветно наивное. Оглядываясь, он не узнавал многих лиц, а это значило, что к ним стали присоединяться новые ангелы, и все становилось опасным. Времени не было. Скоро годовщина войны — вот почему Михаил требовал от него небольшую, но красивую победу, очередную адскую корону, что сложат к ногам архангельского честолюбия. И в этот день они собирались ударить. Рядом с ними уже сталкивались: — Мы не сможем поднять всю армию, они верны Михаилу, — спорил один ангел. — Они сомнут нас, если дойдет до открытого столкновения! К тому же, с ним Сотня… — Да не будут они бить по своим! — вспыхивал его собеседник в офицерском мундире. — Не смогут рубить тех, с кем еще вчера сражались бок о бок! Это не по-ангельски! — Нам нужно подумать, к чему это приведет, господа, — шипел третий, еще сомневающийся — видно, впервые был на таком сборище и все время колебался. — Ад услышит о беспорядках в Раю и поспешит добить нас в спину. Как бы там ни было, Михаил сдерживает их одним своим именем, они боятся его… — Х-ха! — отрывисто выдохнул кто-то из темноты. — И что, нам ждать, пока в Раю совсем никого не останется? Мы помрем на его войне! Имя Михаила вызывало злость. Может, это она их тут собрала. Невысказанная, затаенная, она разрасталась дикой ненавистью. Такие разговоры велись в тесных компаниях, знающих друг друга с юношества. Свободолюбивые гимназистские мечты переплавились в уверенность, что нужно что-то изменить, иначе не останется никого из редеющей компании старых друзей. Они спорили всегда, ни единой встречи без этого не обходилось. Офицеры регулярной армии, шпионы, благотворители, торговцы — кого тут только не было. И иногда не верилось, что их собрала Лорииль, продолжавшая дергать за ниточки. Зираэль с печалью полагал, что она умрет от тоски, оставаясь дома с маленьким ребенком, без привычной свободы, полетов и битв. Но Лорииль собрала тайное общество и устраивала революцию. Он правда не знал, можно ли любить эту женщину еще больше. — Мы можем заключить союз с Люцифером! — выступил кто-то. — Если они согласятся на перемирие… — Предатель! — рявкнул кто-то. Недоверие здесь пылало ярко. Все боялись быть обнаруженными — знали, что с ними будет. На Зираэля смотрели косо; он был единственным из Сотни, кто решил выступить против Михаила. Опасались, что он шпион. Не трогали, потому что он муж Лорииль, а ее уважали. — Успокойтесь! — вмешалась она, и спор утих. — Мы не можем принимать никакой помощи от Преисподней, иначе нас возложат на алтарь рядом с Михаилом и принесут в жертву общему благу. Да и Люцифер больше не один из нас; он не протянет нам руку. Мы убивали его народ… — Это мы — его народ! — возмутились рядом. — Вот уж вряд ли… Слушая их, Зираэль улыбался сухими губами. Как же они, сами того не сознавая, походили на Люцифера. Он тоже был бунтовщиком, как он слышал от Михаила, но Люцифер — в то время еще сверкающий архангел, Самаэль, — уверенный в своей власти, не стал таиться и скрываться в узких комнатах. Не посылал сторонникам письма с шифром, которые стирались, стоило сложить легкий знак, не прятался под полами… Нет, Люцифер призвал к оружию и попытался свергнуть брата, уже укрепившегося на троне, когда Отец отошел назад. И тогда Господь ненадолго вернулся к ним, чтобы покарать наглого сына. Может, и они пытались вернуть Бога? Они тешили себя мыслями, что умнее, продуманнее Люцифера, отодвигая подальше мысли о том, что их ждет худший конец, если их заговор раскроют. Лорииль говорила, она не хочет власти, не нужен ей позолоченный трон, который они отбили бы у Михаила, она всего лишь хотела прекращения бойни. Но в конце концов все понимали, что трон кому-то нужно занять и что они сражаются за власть на Небесах.

***

Кто мог знать, что в голове у архангела, примерившего на себя роль Бога? Зираэль не понимал, да и не хотел — ему довольно было оставаться убийцей у него на службе. Но иногда — на совсем краткий миг — ему казалось, что он за маской безучастного правителя, знающего, что творит высшую справедливость, видел нечто живое. Что-то растерзало Михаила — сначала после бунта любимого брата Люцифера, потом — когда его Отец ушел из мира, оставив своих детей без наставлений и подсказок. Никто не знал, какой удар был страшнее. Иногда, полуоборачиваясь на Зираэля, монотонно твердящего ему план сегодняшней вылазки в кровавые пески, Михаил как будто вздрагивал. Видел в нем мятежного брата, быть может. Они никогда об этом не говорили. Они вообще мало разговаривали. Закрывая глаза, Зираэль представлял, как отсекает белокурую голову, как с шорохом опадают крылья архангела. Он был солдатом, и вся его душа надрывно выла и стонала от такого зрелища. От мысли, что он может проливать золотую, а не черную кровь. Но, чтобы его дочь никогда не брала оружие в руки, он готов был совершить какое угодно кощунство. — Он нас боится, — шептала Лорииль, прислоняясь к нему, мягко обнимая. Зираэль редко когда снимал доспехи, сросшиеся с ним, как черепаха — чудная тварь Господа. Поэтому ласковые прикосновения жены были ему так желанны и приятны, и он улыбнулся, глядя на разгорающийся рассвет. Они сидели на крыльце, уставшие и немного опьяненные. Сад молчал. Им казалось, что это не солнце восходит, а рождается новый мир. — Они рыщут по городу, поэтому мы вынуждены менять место каждый раз, — продолжала Лорииль. — Михаил понимает, что ангелы злы. Он слышит их гневные голоса. И в этот раз он так просто от нас не отмахнется, он будет отвечать… В тот день, когда много лет назад снова повел нас на войну, на которой нас всех похоронят. Это красиво. — Если ты веришь, что нам удастся, то и я буду, — согласился Зираэль — как будто ему оставалось что-то иное. — Мне не страшно умирать. Только оставить тебя и Кариэль. — Если что-то пойдет не так, мы с тобой умрем вместе, — пообещала Лорииль. — Но что будет с ней? — терзаясь, спросил Зираэль. — То же, что и с нами? Сиротский дом, потом — гимназия. И Ад. — Мы сможем что-нибудь переломить, — поклялась Лорииль. — Мы вместе. Как я рада, что ты со мной, я же боялась, любовь моя, когда говорила тебе впервые. Ты глава его отряда, ты меч в его руках… — вздрагивая, шептала она, гладя его по волосам. — Может быть, я последний глупец, что не отговорил тебя, — вздохнул Зираэль. — Но я не могу больше так жить. Быть чьим-то мечом и знать, что завтра будет новая битва.

***

Не было больше времени колебаться. Ярость, которая зрела в Зираэле, когда он видел, как убивают, режут и втаптывают в землю его друзей, выплеснулась и разгорелась. У них не было знамен, чтобы их плескал ветер, но у них были крылья, широко распахнутые, свободные, каждую пядь которых они чувствовали. И его собственные — тяжелые, потрепанные в сражениях, с поломанными перьями. С напрочь слетевшей позолотой, очищенные от сверкающих клейм Михаила. Он не помнил Бога — только смутно, как будто в полусне. Такие же воспоминания остались у Зираэля от родителей, лица которых стерлись под налетом песка и крови; они все были сиротами, покинутые Отцом всего сущего. И отцами, и матерями, которых унесла вечная битва со злом. Но, как и все ангелы, Зираэль верил, и это было основой его, как руки, ноги или крылья — что-то, без чего невозможно стоять. Потеряешь веру — как будто потеряешь опору, разум, надежду. Среди безумия войны он видел таких, отчаявшихся. Чаще всего их хоронили в красный песок. Михаил хотел славы и власти; он выстроил себе дворец, какого не было во времена Царствования, похожий на воздушный замок. Нанес золотую пыльцу на крылья своих лучших воинов. Да откуда же взялись лучшие, если все они издавна были детьми одного Отца, верной паствой?.. Зираэль знал: Михаилу известно, что они идут. Он выставил стражу, но по городу им позволили прокатиться, что обнадежило и окрылило его товарищей, а Лорииль строго хмурилась. Ей тоже казалось, что все слишком гладко, славно выходит. И вот звон на ратушах как будто ослепил их, остановил. Тянувшиеся за ними горожане, привлеченные необычным зрелищем собранных, хмурых солдат, летевших ко дворцу, отпрянули и испугались. Колокола надрывались, и по рядам ангелов прокатился страшный шепот. Они шли поговорить с Михаилом, потому что наивно надеялись, что он выслушает их мольбы и прекратит войну, выпивающую из них всю золотую густую кровь. Совет с Лорииль во главе считал, что они выбрали верный момент для удара: Преисподняя в отчаянии, загнанная вглубь Лимба, и они, несомненно, согласятся на перемирие, хотя бы и временное — а там оно могло и продлиться, потому время для бессмертных было зыбким и тягучим, как и медленный ихор в их жилах. Зираэль слишком часто убивал для Михаила, чтобы думать, что он решит все миром. Но он, как и всякий ангел, верил. Когда на площади перед дворцом Архангелов показалась Сотня, Зираэль невольно схватился за хопеш. Хотя Лорииль шипела ему в уши, чтобы он оставил оружие, чтобы помнил, что идут они с мирным обращением, поговорить с Михаилом, он настоял — потому что не мыслил себя без меча, потому что они были Аваддон, и без привычной тяжести оружия в руке Зираэль тоже чувствовал себя неполным. А еще — потому что он не знал милосердия архистратига. Сотня пошатнулась. Он понял, что его узнали — в первых рядах. Может, Зираэль для того и нужен был заговорщикам, чтобы воины Михаила засомневались, не отваживаясь нападать на командира и лишь начиная медленно прозревать. Но Зираэль шел с ними по своей воле. Потому что знал: эта война их убьет. И Сотню тоже. Они колебались; стояли какое-то время, не двигаясь с места. Ангелы по природе своей не способны на бунт. Все видели, что случилось с Люцифером и его сторонниками, и никому не хотелось упасть в Ад, которому они принесли столько бед. — Расходитесь! — зычно крикнул избранный Сотней посланник, и Зираэлю показалось, что хищный, птичий взгляд устремлен именно на него. Матараиль, такой же порывистый юноша, как и Лахаил. Смелый и отчаянный. — Вы совершаете измену против Высшего Замысла! — надрывался голосок юнца, перекрикивающего площадь, забитую солдатами и зеваками, державшимися поодаль. — Нет преступления более страшного! Разве вы сомневаетесь в том, что Господь наш рассудил справедливо? Думаете, что распорядитесь своими жизнями лучше? Зираэль чувствовал нарастающий ропот, и в нем вспыхивала злость. Они пришли поговорить, но Михаил даже не стал показываться, скинув все на верную Сотню. Даже не обратил внимания на толпу горожан и военных, собравшихся под его окнами. Как воочию, Зираэль увидел Михаила, прикрывшего глаза и погрузившегося в свои размышления — он говорил, что беседует с Господом, но кто бы проверил его слова?.. И необычайная злость вспыхнула в нем, та же, что накрывала Зираэля в битве, как будто что-то накатило на него, внезапно, как песчаная буря. Пойдут ли они до конца? Эти солдаты, приведенные офицерами, зазванные обещаниями — они все устали воевать, они боялись Ада, потому что красная пустыня хранила в себе черепа сотен и тысяч их предшественников. Но готовы ли они на последний бой? Зираэль смотрел в глаза Сотне. Девяносто девяти из них. Узнавал товарищей, с которыми сражался крыло к крылу. Анакриил, устало ворчавший на ноющие в плохую погоду шрамы. Шахэль, которому он помогал выровнять наплечник доспеха. Софииль — ей он дал один день увольнительного, чтобы она свиделась с женихом; они все могли погибнуть в любой час и ценили время выше золота. Циваэль, едва вставший на ноги, кривившийся от боли в пробитом бедре. И против них он отважится выступить? Зираэль с надеждой всматривался в глаза вчерашних товарищей, уже не надеясь найти в них понимание. Хотя бы обломок, искру… Они не двигались. Солдат, поколебавшихся после слов Матараиля, удержали. Слышались уже крики, беспокойство, но они стояли на месте, снова и снова взывая к Михаилу, только Зираэль помалкивал и не присоединялся к хору разъяренных голосов. Он смотрел на чудесный дворец, выстроенный архангелом, и думал о том, что творится за его стенами. В сердце Михаила. Сочтет ли он это очередным предательством, что уготовал ему сам Господь? Зираэль знал все условные знаки, которыми обменивались воины Сотни, поэтому он увидел, как прошло движение, незаметный взмах, как дрогнули их крылья, украшенные грозными шипами. Солнце пробежало по доспехам. Вот что видели демоны — дикую силу, которая, как неотвратимый удар молнии, упадет им на головы и вобьет в землю. И тогда Зираэль выхватил хопеш первым, криком и звоном стали призывая к оружию стоявших за ним. Лорииль к чему-то взывала. Если Михаил не хочет отвечать по своей воле — что ж, он его заставит, он ворвется в прекрасные покои, куда ему, покорному псу, путь заказан, чтобы не запятнал ковры грязными когтистыми лапами. Ему хотелось видеть лицо архангела, искаженное яростью и какой-то детской обидой — выражение, пробегавшее по его мраморному лицу, когда речь заходила о Люцифере. А потом все смешалось.

***

Страха уже не было. Боли — тоже. Руки отяжелели, как и связанные и издерганные крылья. Он думал не о себе, а обо всех тех, кого убил, и надеялся, что по ту сторону не будет их, жаждущих возмездия. Его называли иногда, то ли издеваясь, то ли превознося, ангелом Бездны, и он должен был вернуться на свое место, туда, куда ему причитается. Лорииль. Кариэль. Лахаил. Все его друзья и товарищи, те подчиненные, что смотрели на командира Сотни с надеждой и воодушевлением. Он думал о них и отвлекался от своей боли. Думал о тех, кого убили на площади, и тех, кого собирались казнить. И совсем не размышлял, кто же именно их предал, если в тишине одиночной камеры он слышал голоса своих товарищей, тех, кто помогал Лорииль собирать ангелов. — Они не позволят вам Пасть, Зираэль, — наклонившись, шепнул ему один из солдат, что сторожил его; Зираэль смутно помнил его строгое, безмятежное лицо, но не мог нашарить имя. — Боятся вас, а это значит, что вы уже почти победили. Не отдадут вас Аду, потому что в вас хватит силы, чтобы поднять демонов на бой. Тебя казнят. Эта мысль уже не приносила ужаса. Там, за гранью, можно найти свободу, ради которой они сражались, бесконечную и спокойную, и только одно тревожило Зираэля: что там, в вечной Бездне, не будет ни ласковых глаз Лорииль, ни ярких рассветов, ни его самого. Только Пустота, что стирает их всех в сверкающую космическую пыль. — Ты сочувствуешь мне и презираешь Михаила и его власть, но не схвачен среди моих сторонников, — прошептал Зираэль, угадавший в теплых карих глазах ангела искры неподдельного сожаления. — Считаешь меня трусом? — печально улыбнулся ангел. — Я знал, чем это кончится, едва пошли разговоры. Люцифер не смог, а он был архангелом, созданным самим Богом. Зираэль стиснул зубы, стараясь не застонать от отчаяния. Вот поэтому они проиграли. Поэтому все было бесполезно — пока они сами в себя не верили. Сомнения разъедали ангелов изнутри. Привыкшие подчиняться божественной силе, всеведущей и великой, они с покорностью приняли ярмо Михаила. А кто еще мог бы править Небесами, шептали они. Неужели мы? Зираэль и сам не знал. Он не умел править, только убивать. — А что моя дочь? — прохрипел Зираэль. — А Лахаил, этот глупый ребенок?.. Он всегда думал о других. Так уж привык. — Михаил не убивает детей, — печально улыбнулся ангел. — Он заставляет их служить на благо Рая. Перемалывает нас. Хочешь что-то ей завещать, пока есть время? — предложил он. — Михаил выказал милость для того, кто был одним из самых верных его слуг. Эти слова показались злой издевкой. Михаил бросил бы их сквозь зубы, отворачиваясь. Виски сдавило обручем. Как нимбом, что рисовали им люди. Не было никакого света в Зираэле, ни капли не осталось, кроме ослепительного, сияющего мучения. Он уже предчувствовал, что это все зря, что ничего не изменится, а бежать им некуда, и война продолжится, опять станет перемалывать. Может быть, его дочь будет следующим Аваддоном. Бесконечный круг, колесо. Не вырваться; крылья ослабли и спутались. У него ничего не было, кроме клинка. — Пусть мой меч разломают или переплавят, мне уже все равно, — сказал он, глядя на свои связанные запястья. — Что угодно, лишь бы он не попал к Кариэль. Ангел кивнул и ушел, и Зираэль понял, что что-то в нем все-таки умерло. Надежда на спасение, на неожиданную помощь. У них было много сторонников, в это он верил, но кто бы отважился выскользнуть из-под власти Михаила? Решить что-то самим, а не полагаться на других, в которых отчаянного бесстрашия чуть больше, чтобы терпеливая ярость их выплеснулась за край. Смог бы он сам, если бы не отважная Лорииль, которая привыкла бросаться в неизвестность? Она любила так взлетать, прыгать вниз, распахивать сильные крылья у самой земли и взмывать ввысь, выделывая фигуры. Он впервые ее увидел в сиротском доме, куда попал испуганным и беспомощным. Она прыгала с деревьев и взлетала — и это заворожило Зираэля. Только в этот раз у нее не вышло вырваться в небо.

***

Он видел ее, когда их уже вели на помост. Смотрел не на толпу, собравшуюся у подножия; ему даже и знать не хотелось, глядят они с осуждением или жалостью. Взгляд Зираэля был прикован к Лорииль — ее вели, подталкивая в спину, а она не спотыкалась, но как будто пыталась отсрочить. Тонкая и изящная, со спутанными светлыми волосами — как в первый день их знакомства, когда она будто свалилась на него с неба. И прекрасные крылья, жалко связанные за спиной. Лорииль поймала его взгляд и вдруг улыбнулась. — Все хорошо будет, — пообещала она одними губами. Глаза ее блестели, красивые, золотистые, как будто в них до сих пор отражались вспышки нового дня. — Это пройдет, обязательно пройдет, и умираем мы не зря, и за нами будут другие, снова и снова, пока Михаил не падет, слышишь, любовь моя? Стражник, прерывая ее, толкнул Лорииль в спину, но она не заметила его даже, жадно глядя на Зираэля. И шагнула дальше, но без покорства, спокойно, как будто она была владычицей этого места и выступала перед своими подданными, расположившимися перед этой площадкой, откуда обычно сообщали вести о победах или проигрышах на войне, а теперь ее превратили в эшафот. Оглянувшись, он заметил у подножия все знакомые лица; ангелов, что поддерживали их, что помогали со связью. Михаил не был глуп, не стал бы перебивать столько… ценных единиц. Их он заставил смотреть. Двое стражников держали Лахаила, который, увидев их, стал рваться и кричать что-то. Странно — Зираэль даже не слышал его, как будто уши ему заложило. Рядом с ним поставили еще десятка два ангелов — жертва, показывающая превосходство Михаила. Похоже, что почти весь их до сего дня уцелевший выпуск из офицерской гимназии. И еще несколько тех, кто был с ними. Обратив взгляд на Лорииль, что-то мурлычащую себе под нос, Зираэль слышал только ее родной сладкий голос, очаровывавший многих ангелов; голос мог бы тронуть души даже жестоких демонов — такая в нем крылась сила. Кажется, стражники считали ее обезумевшей, блаженной: Лорииль шла медленно, величественно, то шептала что-то, то пела… Стихли надрывные, звериные вопли Лахаила — ему просто заткнули рот, и мальчишка зря дергался, трепыхая слабыми, мелкими крылышками, которые не могли порвать путы. Зираэль напряг свои крылья, почувствовал впивающиеся в них зачарованные веревки. Он мог бы рвануться, попробовать взлететь, но он не знал, как будет жить, если оставит Лорииль умирать. Слепым взглядом он посмотрел на собравшихся. Не видел лиц. А может, они не отваживались глянуть на него прямо, боясь темных глаз ангела Бездны. Приговор, золотые стрелы — все это так дешево, так поддельно. Михаил не спустился даже посмотреть на тех, кого обрекал на смерть. Справедливость? Падение, положенное Господом провинившимся ангелам? Михаил легко перетасовывал правила себе в угоду, прикрываясь красивыми словами о Провидении… Его предопределенность писалась не божественной рукой, а желанием архистратига. И, наверное, чтобы кто-то это увидел, им нужно было умереть. Зираэль по-прежнему смотрел на Лорииль, тихо напевавшую, когда услышал свист и почувствовал раскаленную боль, пробившую тонкое незащищенное горло. Лорииль тоже вздрогнула, пытаясь схватиться за пронзенное сердце, и простую белую рубаху заплескало золотой кровью. Зираэль невольно закричал, рванулся к ней, но из горла вырвалось страшное, хлюпающее хрипение, и в глазах помутилось… И Смерть, наконец-то обратившись к нему, Аваддону, сладко улыбнулась.