This thing called love

      — Пойдем со мной, если хочешь жить.       Лязг отдающих ледяным металлом слов до сих пор звенит в твоей голове. И если бы три дня тому назад тебе сказали, что от этой человекоподобной машины будет зависеть, сколько ещё тебе отмерено вдохов и выдохов, ты бы рассмеялся тому в лицо и покрутил бы у холодного виска пальцем.       С болезненными хрипами вдыхаешь раскалённый воздух и выдыхаешь свою свободу. На какой заброшенной стройке вы сегодня смогли укрыться от той безжалостной силы, что оказалась совершеннее твоего ледяного бога? — Я есть хочу, — смущённо шепчешь, так и не привыкнув за эти дни к неподвижно сканирующему тебя взгляду.       Спохватываешься, про себя усмехаясь: он не знает, что такое испытывать голод. Как он там говорил? Индикатор потери мощности и энергии.       Он обещал: заряда и запасного аккумулятора хватит, чтобы тебя защитить. — А дальше? — Дальше ты должен меня ликвидировать. — И ты так спокойно говоришь о смерти? — Что такое «смерть»?       Он не знает человеческих чувств и переживаний. Ему чужды страх, боль, инстинкт самосохранения. Нечеловеческая сила и автомат — все, что есть у него. — У тебя капает, там, на щеке… Кровь?       Сомневаешься, что эту синюю жидкость можно назвать кровью. — Плазма, — стаскивает перчатку и прижигает ранение пальцем.       На инстинктах тянешься ладонью, чтобы помочь.       Что сейчас в его взгляде? Ярость? Злость? Что за черная бездна? С чего бы? Ведь он ничего не способен чувствовать. Так чего он только что испугался?       Иногда тебе кажется, что посреди ночной тишины ты слышишь удары его стального сердца.       Его невозмутимость казнит твое самообладание. Его холодные «встань», «иди за мной», «пригнись» давно распяли твою волю. Сам себе поражаешься: как ты мог создать такую машину там, в далёком будущем. И по чьему образу и подобию? — Твое лицо. Почему оно такое? — Так выглядел твой муж. — Мой… муж?.. «Выглядел»? — Да. Он погиб, защищая ваших людей. — Вот как… Но я не знаю ни одного человека, похожего на тебя. — Тебе шестнадцать. Вы познакомитесь, когда тебе исполнится двадцать. — Если исполнится, — обречённо смеёшься в кулак, а затем на ресницах твоих повисают слезы.       Краем глаза цепляешься за его по-прежнему невозмутимое лицо. Странно это признавать, но именно при бездушной машине, — идеальном боевом механизме, — ты, не боясь осуждения, можешь быть собой, можешь выпустить чувства наружу. — Как его звали?       Убирает волосы с шеи, поворачиваясь к тебе так, чтобы ты мог разглядеть: Мью.       Имя вписано в солнечный круг. — Значит, тебя тоже так можно называть? — У нас нет имён. Только идентификационный номер модели.       Ночью ты долго не сможешь сомкнуть глаз. Взгляд твой приклеен к затягивающейся ране на его совершенном лице. Тонкий шрам смотрится чужеродно на безупречной фарфоровой коже. Неужели в твоей жизни и правда будет человек такой совершенной красоты? В душе надеешься, что он всё-таки окажется поласковее стального андроида. — А если ты не сможешь меня защитить? Если та, более совершенная машина, окажется быстрее и доберется до меня, когда тебя не окажется рядом. — Такого не может случиться. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя.       И если бы только это было сказано простым человеческим голосом. Но уже три к ряду дня твой слух улавливает лишь холодный металлической тембр.       Всполохи неонового света где-то снаружи. Он мгновенно оказывается на ногах. Затем оседает на пол: — Всё чисто. Опасности нет.       Кладёшь голову на свёрнутую в три погибели черную кожу. — Ты никогда не спишь? Ну… В смысле, даже у компьютеров есть «спящий режим». — Я не компьютер. Андроид. Модель М-… — Да слышал уже. Ну, а как же… Перезагрузка? Или как там это называется? — Не требуется. Работоспособности хватает на один жизненный цикл. — Жизненный? Разве это жизнь?       Молчит. И тебе вдруг так становится горестно. И ещё странное чувство стыда поселяется где-то под ложечкой. Как будто ты только что обидел его, хотя вовсе этого не хотел. — Люди очень странные. — Почему? — Вы разрушаете всё, что создаёте. — Да? Зачем же тогда защищаешь меня? — Я так запрограммирован. — Ясно. Но, по-твоему, это все равно бессмысленно? — Не могу дать ответ. Мы не запрограммированы думать о смысле. — И все же смысл жизни человека есть, Мью, — сам не знаешь, как это имя срывается с твоих губ, — он заключён в одной самой простой, но в то же время самой сложной вещи в мире.       Он молчит. — Не желаешь узнать, какой именно? — Что значит «желать»?       Отмахиваешься. А смысл ему объяснять? В голове не укладывается…       Вас настигнут на рассвете. Он сумеет тебя защитить. Как обещал. Как был запрограммирован. — Всё, — помогаешь ему избавиться от микрочипа, извлечённого из побежденной машины. — Всё закончилось. — Нет, — показывает на левую половину груди. — Не всё. Остался ещё один чип.       С бешено колотящимся сердцем трясёшь головой: — Нет! Я тебя создал и я решаю! Я не стану тебя ликвидировать. — Есть два варианта. Если не может быть проведена ликвидация, существует функция самоуничтожения. — Нет! — не задумываясь о последствиях, хватаешь его за руки.       Горячие.       Не обжигающие привычным холодом. — Твои руки… Они сейчас такие живые, — шепчешь ему, заглядывая в глаза, на которых блестит кристально прозрачная жидкость. — Что с тобой?       Чувствуешь, как его покрытые кожей стальные фаланги пережимают твои — влажные от проступившего пота: — Непредвиденный сбой системы.