причина жить

Дазай всегда носит маску, ведь он хорошо знает — нельзя показывать настоящего себя, никому и никогда. Она болезненно въедается в кожу, проникает в голову, переплетается с каждым нервом. Больно, неприятно, хочется кричать. Сорвать уже нельзя — корни впились глубоко в мозг, мешают здраво размышлять. Он знает, что ни при каких условиях нельзя привязываться к людям — это может быть опасным, смертельно опасным, и не только для него самого. Доверие ослепляет, а боль от потери отдаётся долгим протяжным эхом на много лет. Он привык чувствовать боль и причинять её другим — это почти что его родная стихия. Вот только кровь очень тяжело смыть как с обледенелых рук и одежды, так и с собственной жизни. Его жалкое существование невыносимо давит своей бессмысленностью и бесполезностью. Он не чувствует ничего, кроме удушающей пустоты, бездонной, бесконечной чёрной полосы. Хочется поскорее покончить со всем. Последняя надежда на счастливую жизнь умерла уже очень давно, сил терпеть не осталось. Дазаю больно. Он устал. Какова же причина, по которой он жив? Он и сам не знает. Может, хочет уйти красиво, или без боли? Или он не хочет быть одинок? Возможно, где-то внутри он тешит себя мыслью о том, что каждый раз, когда он пытается покончить с собой, чьё-то сердце судорожно сжимается и пропускает удар. Человека, которому он не безразличен. Кто это? Если подумать, на ум приходит только один человек — тот, кто за беспечным, ветреным человеком сумел разглядеть душу, несчастную, еле живую, измученную и израненную. И пока он есть, может быть, всё не так уж и плохо? — Почему вы хотите умереть, Дазай-сан? Снова этот вопросительно-испуганный взгляд фиалковых глаз, по-весеннему тёплый и простой, который уже не раз успокаивал его. Осаму готов поспорить, что Ацуши снова чувствует вину за свою бестактность и в этот момент думает о чём-то вроде "Зачем я это спросил". Ему ничего не остаётся, кроме как грустно усмехнуться и осторожно погладить его по пепельным волосам. — Мне незачем жить, — отвечает он после небольшой паузы, глядя куда-то мимо него. — Не говорите так, — раздражённо и с непониманием, — Неужели совсем нет ничего, что вас радует? Дазай не отвечает. Не потому, что не знает, что ответить. А потому, что не знает, стоит ли. — Если подумать... есть, — говорит он наконец. Ацуши встрепенулся, как будто ожил. Осаму давно заметил, что тот всегда старается осчастливить всех вокруг, зачастую забывая про себя. Такой у него характер — он счастлив, только когда счастливы другие. — И что же это? Он смотрит наивно-удивлённо, с явным любопытством, будто ему сейчас собираются доверить очень важную тайну. — Это ты, конечно же, - непринуждённо улыбаясь, говорит Осаму прямо в лицо удивлённого Накаджимы, после чего легонько треплет его по голове. — "Конечно же"? — Ну да, — таким тоном, как будто это очевидно. Осаму не без удовольствия замечает, как смущается его ученик, отчаянно пытаясь спрятать лицо в тонких, болезненно-бледных кистях рук. Ради его милой улыбки, растрёпанных волос и наивного желания всем помочь... пожалуй, стоит и пожить немного. — Я-я рад, что важен для вас. Возможно, это странное и доселе неизведанное чувство не только привязанность или чувство гордости за своего ученика. Возможно, нечто более сложное, запутанное и непонятное. Осаму всегда было интересно: чем же он зацепил его? Конечно, он невероятно красив. И это сложно упустить: стройная фигура, по-дикому грациозная, даже в обычной жизни напоминает тигриную; седоватые прядки непослушных волос, постоянно торчащих в разные стороны и образующих на голове довольно странную массу (кому-то такое покажется нелепым, но не Дазаю); и его глаза — с великолепным переходом фиолетового в жёлтый, способные до мельчайшей детали показать самые глубокие оттенки эмоций своего хозяина. И всё это делает его необъяснимо прекрасным. Но не делает его даже на каплю таким же особенным, каким видит его он. Да и в конце концов, он всего лишь мальчик. Несчастный настолько, что Дазаю иногда думается — из них двоих именно Ацуши нуждается в поддержке. Возможно они смогут помочь друг другу. Осаму точно сделает всё, что угодно, лишь бы не слышать больше "Я нехороший и не заслуживаю жить" из уст своего ученика. — Я... могу ещё много раз вытаскивать вас из петли или вылавливать из реки, но... пожалуйста, не делайте этого больше. Не умирайте, — говорит Ацуши, аккуратно приобнимает Дазая и прижимается щекой к его груди (последний мысленно благодарит их разницу в росте). — Как скажешь, — с насмешкой, но не зло. Ему приятно, до ужаса приятно, что существует кто-то, способный его понять и поддержать, легко и незамысловато. Может быть, это то, чего ему так долго не хватало так долго — и если так, он ни за что не упустит его, свой маленький лучик надежды.