Добро пожаловать (уходите, пожалуйста)

Мама, — сейчас в голове только её гордая спина и непрощающий взгляд, — ещё в детстве говорила, что у неё удивительная способность притягивать к себе плохие компании. Когда во дворе Яна разбивала коленки. Когда в первом классе получила первую двойку из-за мальчишки, который первый начал задирать её на уроке. Когда подружки пробовали впервые курить, неумело удерживая купленные старшеклассниками сиги веткой, чтобы не провоняли пальцы. Мама всегда знала лучше. Мама всегда была права. И когда Яна впервые пробует кислоту на чьей-то вечеринке, в огромном доме богатых предков одноклассника, за две недели до выпускного, до будущего, у Яны за душой нет ничего кроме родительских на неё планов и мальчика с голубыми глазами, который рассказывает красивые сказки и называет её своей малышкой. Она чувствует себя героиней клипа: с неоновыми огнями, устойчивыми битами и приличным бюджетом; всё это кажется баловством, забавной шуткой и самостоятельным решением. Она смотрит на мальчика, что пьяно улыбается в сантиметрах от её лица, и совершает первый шаг к дну. После экзаменов она стынет под строгим взглядом матери и раздраженным отца, замирает, сцепляя руки между собой, глушит порыв вскочить и плакать, говорить, что ей всего-то нужна гребаная любовь, то, что предлагал мальчик, то, что предлагают ей все эти люди, которые попадаются на пути. (Они не предлагают ничего даже близкого к любви. Яна понимает это чуть позже). — Ты вляпалась в плохую компанию. Этот парень, как его, Данила? Он плохо на тебя влияет. Мы с отцом приняли решение, что дальше образование ты будешь получать заграницей. В Праге есть неплохой университет с интернациональной программой, как раз попрактикуешь язык. — А меня спросить не хотели? — Это ради твоего блага. От неё избавляются, как от породистой шавки, сбрасывают балластом, который только мешает, и не пытаются понять. К этому, наверное, надо было давно привыкнуть.

***

Искать не приходится — цепочка складывается сама собой от однокурсников с золотыми картами, которые так же, как она, почти не посещают лекции и изучают местную культуру через клубы и бары. Они не друзья, даже не приятели, но Яне не нужно притворяться и пытаться прыгнуть выше головы. Она спит, с кем ей хочется, она пьёт ликёр прямо из бутылки и курит с чужих рук. Мама сказала бы, что она снова вляпалась в дерьмовую компанию, но пошла бы она. Пошла бы. — Я-я-я-на, — тянет первую гласную девчонка, с которой они просыпаются вместе в отеле в Амстердаме, и от них обеих пасёт травкой, потом и очень плохими решениями. Яна зарывается лицом в подушку и позволяет себе ни о чём не думать.

***

Она не чувствует ни дрожи, ни бабочек, когда видит Илью впервые, когда впервые с ним говорит и взаимодействует. Её всё ещё полощет от, сука, почти выстрела в собственного отца и отходняка после непрекращающихся тусовок. Цепочка проходит через Глеба и замыкается на Илье, только Яна ещё этого не знает. Она смотрит мутным взглядом на Илью, который выбешивает её в первую же встречу, весь такой просветлённый и положительный. Яна замечает, что он не такой правильный чуть позже, когда он посылает её и матерится, когда он смотрит на неё так, словно хочет придушить голыми руками, когда его глаза выжигают в ней дыру, а он сдерживается. Он сдерживается, он не хочет Яну хотеть. Никто в здравом уме. Никто и никогда, вот такая она жалкая. Илья играет в хорошего парня и кладет руку на ручку машины, перекрывая ей путь. — Пусти. У Яны в организме треть бутылки водки, — этого не достаточно, — но она видит чётко, как Илья заостряет взгляд на её лице, как скользит от глаз по щекам, по скулам, по носу, по шее, осознанно избегает губ и произносит: — Я не дам тебе сесть за руль. Горло сушит, пальцы сжимают с силой горлышко. Нужно нападать и царапаться, прятать уязвимость за дерзостью и грубостью, чтобы Илье перестал смотреть на неё так. Будто не всё равно. — Боишься, что я разобьюсь? — голос сипит на последнем слоге. Илья раздраженно вздыхает. — Боюсь, что убьёшь кого-нибудь. Ну, да, на неё же всем плевать. Яна закусывает губу изнутри и идёт к пассажирскому, прижимая к себе бутылку.

***

У неё в руке всего лишь сигарета, которую она растягивает, как изысканный десерт, смакует долго и вдумчиво, вместо того, чтобы скурить в несколько тяг. Яна признается сама себе, что это её повод стоять здесь и делать вид, что очень занята. Она проводит эксперимент и не лжёт сама себе, толкает себя прямо в правду лбом. Может, это форма мазохизма. Илья снова смотрит, кидает косые взгляды на её профиль, ждёт, когда она покается или выведет его снова. Но Яна только тянет дым, а после нарочито медленно поворачивается к нему. Он обычный — лицо, которое не запомнишь, настолько оно простое, невыразительное. Но её тянет бешено, тянет узнать, потрогать, почувствовать, поговорить. Он единственный, кто её может принять такой, кто вопреки и по-настоящему. Ей почему-то кажется, что это так. Внутренняя чуйка. — Ну? Скажи мне, раз ты такой умный, что же мне делать? Илья берёт на раздумья меньше минуты — время достаточное, чтобы залипнуть на то, как она выпускает дым ртом, и моргнуть, прежде чем сформировать ответ. — Вырасти. Нести ответственность за свои решения. Яне смешно с его уроков. Он сам такой же, как она, зависимый и потерявшийся. Не думает о своей Оленьке совершенно, когда стоит вот так с ней и почти касается пальцами её руки. Сдерживается. Едва-едва. — Ага. У тебя же это так хорошо получается самого, да, Илья? За рёбрами всего слишком много, оно разъедает и рвётся наружу, когда Яна думала, что полая внутри. Она отталкивает, но Илья в этот раз сокращает расстояние вместо того, чтобы его умножить. Наклоняется к её лицу, задевает губами губы, и у Яны дрожит рука, в которой зажат окурок, застывает на весу, пока Илья делает паузу, на пару сантиметров отстраняется, с немым вопросом в глазах, а после целует реально, намеренно, мнёт губы и раскрывает языком рот. Мама всегда говорила, что Яна выбирает плохие компании. Но, пожалуй, они все ничто, потому что Илья — это самая худшая из них.