Gold

Всю жизнь, Старателя пленит золото: раскаленные добела лоскуты огня пляшущие на раскрытой ладони, жадное сияние, заволокшее недостижимую спину Всемогущего, и, больше всего, переливающийся золотом, даже весь от него раскрасневшийся мальчишка (с немалым удивлением Энджи выясняет, что ему, на самом деле, скоро двадцать три). На него больно смотреть. Золото заковано рыжими цепями у Ястреба в глазах, оно льется локонами по его лбу, алеет в раскинутых крыльях, блестит в щетине, в золото-коричневом загаре, в толстом стекле от солнца, которое он отбрасывает с лица, словно золотое же забрало призрачного рыцаря. Золотистою тенью Ястреб крадется за ним, Старателем, не спуская ярких глаз, и кружит в небе, когда он, так глупо влюбившийся муравей, спасает весь свой чёртов муравейник. То и дело его затылок опаляет тёплый взгляд, и сердце Энджи припускает. Огонь на его лице вьётся как оживший, раскаленный мех, отбрасывает бордовые разводы на тонкие черты Ястреба, превращая его из золотого ангела в тёмного. Глаза Энджи бегают-бегают, но не могут за угнаться за его сияющей птицей. Ястреб, бывает, мелькнёт мимо, подмигнёт, будто всё-всё знает, и пропадает, а Старатель остается в смятении на месте. Глупый, глупый муравей — то ли попался в ловушку, то ли сам себя поймал. Сколько голову ни ломал, так и не понял, а потом вообще это дело оставил — какая, в сущности, разница. Старатель мучается ночами, когда из бездны снов за ним тянутся опалённые руки и изломанные, сожжённые до костей, почерневшие от пепла крылья — он просыпается в холодном поту. Его тошнит от вида собственного огня. Мучается он также и днём, каждый раз как ни появится в небе его золотой тюремщик, как райский лик, сияющий в небесах. Старатель не умеет летать, зато умеет не падать, потому бегает от кружащей тени, словно от чумы, а в небеса даже взгляда не поднимает. Небеса принадлежат Ястребу — Энджи давно вымостил себе черный путь в преисподнюю. Иной раз Ястреб как заблестит в окне его кабинета — Господи, какой этаж! Энджи думается, что впору переезжать в подвал, где его никакая птица не достанет — опускается на балкон, стучит, так вежливо, будто его приглашали. Энджи всё проклинает, а окно всё-таки отпирает. Ястреб вплывает в кабинет, утопающий в красных тенях с желтой окантовкой, стягивает куртку, валится на диван и замирает. А сколько раз было сказано, не сиди до часу ночи, не перетруждайся! Энджи отбил язык повторяться, как заевшая пластинка — как болван, влюблённый в далёкое небо. Когда он всё-таки тянется проверить, с твёрдым намерением вышвырнуть нахала с балкона, тот сонно сопит и что-то вяло бормочет, ладонью прикрывая глаза от света. Какая глупость, какой крохотный жест! — а Энджи, дурак, уже заливается краской. Закатное солнце поджигает небеса, облака красным маревом нависают над городом. Застекленный кабинет вспыхивает и горит, горит… Энджи тоже горит, будто охваченный синим пламенем. От жара, подступающего к горлу, он смягчается, накрывает уснувшего золотистого болвана курткой, и грузно отправляется дуться за рабочими бумагами. Время от времени он поднимает глаза на шепчущего во сне Ястреба — только на секунду, проверить, жив ли тот — и находит утерянную нить времени лишь когда бьют часы. Вот они отгрохотали десять, Ястреб беспокойно ворочается на шершавой обивке дивана, утыкается лицом в спинку, раскидывает руками, и его алые крылья разливаются по полу. Кончик самого длинного пера ложится у подножия стола Энджи, который с придыханием было тянется, но одергивает себя. Сон Ястреба беспокоен, и Энджи запоминает, что нужно позже об этом спросить. Когда часы бьют одиннадцать, кабинет уже заполняет вечерняя темень — Энджи пятый раз переписывает одно предложение, лишь бы изгнать навязчивый шепоток в ухе, дескать, сейчас можно — сейчас ему никто не помешает. Он прокусывает губу до крови, проклинает Ястреба, успокаивает лепестки огня, пляшущего по телу, и с немалым трудом отрывает взгляд от прекрасной бестолочи, досыпаюшей второй час на диване. В вечерней дымке, подернувшей комнату, тонкие черты Ястреба мягче, моложе. За зиму его загар побледнел, и когда взгляд Энджи пал на молочно-золотистую шею, в кабинете стало совсем душно — он провел ладонью по вспотевшей шее, чертыхнулся и поклялся больше никогда не подпускать птичку на пушечный выстрел к себе. Вот Энджи, решивший так, откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди и принимается в последний раз рассматривать лицо Ястреба. Где-то на ресницах Энджи теряется в мыслях — перед глазами встает, ярко и явно, внезапный плод его предательского воображения, картина невообразимого счастья. В последнее время, он воображал себе только пустой дом, устланные пылью половицы, одинокий задний двор… Он горько рассеивает свои светлые мечты, и обрушивается со сладких небес в тьму своего душного, жаркого кабинета. — Глупости, — бормочет он, — какие глупости я думаю! Разве этот ангел мог бы со мной… да об этом даже думать тошно. Я — самый настоящий идиот. Строю у себя в голове непонятно какой бред, как влюбленная школьница. Тьфу ты, размышлять еще об этом! Он пылко собирает все бумаги в комья и разливает по ним огонь, пока не те рассыпаются у него в пальцах сине-черным пеплом. Удушающая вонь палёной бумаги заполоняет воздух. Энджи измученно вздыхает, прикладывает горячую ладонь к ледяному лбу. Часы бьют двенадцать. Пора! С замиранием сердца, Энджи пересекает комнату, кладёт руку Ястребу на плечо и грубо встряхивает его ото сна. — Вставай, — говорит он недовольно, но тихо, — я сейчас ухожу. — Нет, — бурчит Ястреб, жмурясь, как рыжий котёнок, и скидывая с себя его руку. — Я не собираюсь оставлять тебя тут одного, — алый огонёк вспыхивает на кончике его указательного пальца, поднесенного к носу Ястреба, — Вставай, или подпалю. — Не подпалишь, — тот мигом просыпается, но говорит неспешно, с сонной ленцой, — Я слишком тебе нравлюсь. — Поджигаю, — объявляет Энджи грозно, и огонёк обдает левое крыло Ястреба жаром. — Эй, эй! — тот ощетинивается, выворачивается из-под огня и протирает затуманенные золотистые глаза, — Проснулся я. — Хорошо. Теперь вон, и чтобы больше не было такого. Ястреб недовольно бормочет, сажает очки на переносицу и вываливается из окна. Когда его золотистая тень тает в ночном бархате, пропадает желтым алмазиком среди драгоценной россыпи звёзд, Энджи устало трет глаза. Всё надоело! Золото — больше всего. Он берёт пластиковую урну, сметает в неё со стола пепел, и в нём ему мерещается поблёскивают крупицы чистого, проклятого золота. Как поднимает глаза — и правда! Жёлто-рыжая сажа, осыпавшаяся с крыльев его капризного ангела, блестит на диване, тянется по полу к отворённому окну, даже висит сияющими облачками у потолка. Весь кабинет озаряется крупицами колотого солнца. Энджи моргает, и становится снова темно, а одинокий кабинет выцветает, сереет в ночной тишине. Призрак солнца тает в жарком воздухе — призрак Ястреба встает перед глазами, бледно-золотой и полупрозрачный, заливисто смеётся и — пропал! Энджи на всякий случай отворяет все окна, впуская холодное дыхание ночи, чтобы уж точно изгнать наваждение из драгоценной пыли. В следующий раз, который неминуемо наступает, окно легко отворяется перед Ястребом, и он счастливо щебечет, дескать, «я знал, что вы меня обожаете, Старатель-сан! Окошко оставили открытым». Энджи недовольно бормочет, и слабо, бессильно улыбается хмурому отражению в окне, как бы говоря: «Дурак? Дурак! Зато наша птичка счастливее некуда.» Под мрачными сводами его тихого дома, каждый вечер его зачаровывает такая картина: алый мотылек ныряет в золотое пламя свечи, опаляется, падает на дубовый стол и, подрагивая, медленно умирает. Что это, если не знак? Не ясное, как свет того огня, предупреждение? Энджи морщится, сметает замерший труп мотылька в мусорку — на следующий день прилетает еще один, как две капли воды похожий на предыдущего, и всё повторяется с начала. Так проходит месяц — ночью и днём Энджи мучается золотым небесным существом, нагло вплывающим каждый день к нему в окно. Существо дразнит его дразнит, но прибывает в блаженном неведении о том, как страшно из-за него ревёт пламя у Энджи внутри. По истечении же месяца, у Энджи сносит крышу — он уже видеть не может золотистое сияние Ястреба, но также и не может без него жить. Сон отравлен чёрным беспокойством, дни удушливы, темны и тянутся, как стынущий сургуч мучительно тянется к бумаге. Его накрывает то алым жаром, то белейшим холодом, а в костях заседает раздражение. По истечении этого месяца, проведённого в блаженном, жгучем золотом тумане, Энджи оказывается скинут с вершины своих мечтаний и вынужден признать — Ястреб так его очаровал, что он, кажется, совсем влюбился. Мысль эта ужасной глыбой нависла над ним. Рассеялся во мгновение весь его жаркий запал. Влюблён! Не может такого быть! Однако, и правда… неделю он ходит с этой мыслью, холодным светом разрезающей его золотую мечтательность, и на седьмой день свыкается с ней совсем. Влюблён. Влюблён в какого-то мальчишку вдвое его младше, так безнадёжно им поглощён, что минувший месяц вспоминается только обрывками золотого тумана, блеском алых крыльев и навязчивой тенью на диване. Фигурка Ястреба, подернутая млечной дымкой, в его воспоминаниях спит, что-то сосредоточенно пишет в блокноте, читает какой-то очередной дешевенький роман, смотрит мелодраму, а как-то раз даже вроде рисует. Энджи в смятении. Он в смятении один и с Ястребом — а когда он изредка вне смятения, то оказывается в смятение повергнут появлением мучающего его мужчины (да какой он, к чёрту, мужчина, в двадцать-три? У него на подбородке еще золотой пушок, не щетина, а Энджи в него по уши втрескался! Как ни подумает, опять становится тошно). Днём долгих и неплодотворных раздумий спустя, он решается на отчаянный шаг — спросить совета у сына. Тот, правда, решил для себя, что Энджи отпетый гомофоб (вроде, таков был термин), после его смущенной реакции на громогласное: «Отец, мне нравятся мужчины, и мне плевать, если тебя это волнует!». Сколько он его ни убеждал, что смутился от неожиданности, тот ему так и не поверил. В его чертах всё ещё скользит отвращение, когда Энджи чопорно интересуется, дескать, «как идут дела с Мидорией?» Ну да ладно, он не станет специфицировать (даже не хочется представлять, как Шото среагирует, если узнает, что Энджи положил глаз на Ястреба), да и Шото не захочет знать. Быть может, он даже убьет двух птиц одним камнем, и покажет сыну, что ничто человеческое ему не чуждо.

***

— А почему, собственно, ты решил спросить это у меня? Кое-как, нехотя, Шото притащился к нему в гости, плюхнулся на пол у невысокого стола из дорогого дерева, и выслушал бесконечно смущенного Энджи с каменным лицом. Занавески из синей бумаги хрустели на окне, бело-голубой свет падал Шото на лицо, озаряя его свободные, утончённые черты — как он был похож на мать! От этой мысли Энджи виновато поморщился. — Ну, ты вроде как встречаешься, значит, должен разбираться. — Уж точно не лучше тебя, — Шото кинул на него пытливый взгляд, — У тебя даже жена была. Допустим, ты разучился общаться — что вполне вероятно. Разве не умнее пойти к Натцуо, у него хотя бы девушка, а не парень. Энджи загнанно хмыкнул, встретился с глазами Шото и напряженно выдавил: — Она… не типичная женщина. Я подумал, что поможет нестандартный… подход. — Так, погоди, — Шото хмуро остановил его жестом, — С подходом я тебе помочь не смогу, если я её не знаю. Я ведь её не знаю? (тут Энджи качнул головой, потом спохватился, кивнул, потом понял, что какая-то путаница выходит, и буркнул: «не знаешь»). Ну вот. Ничем не могу помочь. — А если мне нужен не подход? — А что? — Мне нужно знать, стоит ли признаться. Я долго думал, но не могу решить, — Энджи развел руками. — Почему? Тебе что-то мешает? — Много чего. Работа, — заметив вопросительный взгляд Шото, он поспешил уточнить, — Она про-герой. Достаточно высоко в рейтинге, чтобы мы с ней часто пересекались. Мы стали проводить много времени вместе, я боюсь испортить нашу дружбу. — Как она к тебе относится знаешь? — протянул Шото задумчиво, подогревая керамическую, терракотовую чашку ладонью и отпивая чаю, — Может, она двинутая, и ты ей тоже нравишься. — Вряд ли, — фыркнул он горько, вспоминая издевательский смех Ястреба, — Еще проблема: она довольно значительно меня моложе. Шото изменился в лице. — Насколько? Энджи запоздало словил его мысль и поспешно заверил, что «она на пару лет старше двадцати.» Шото облегченно вздохнул. — Всё равно, конечно, слишком для тебя молодая, — он пожал плечами, облокачиваясь щекой на ладонь, — Я бы подождал пока пройдёт само и не трогал её. — Да я и не собирался никого трогать, — недовольно пробормотал Энджи. Подожди он еще немного в бездействии, точно спятит. Нет, это не вариант, — Не могу ждать. Понимаешь, я люблю его. Шото вскинул голову, прищурился и вкрадчиво спросил: — Его? Про себя, Энджи проклял весь мир. — Её. Оговорка. Шото ещё с секунду задумчиво его разглядывал, потом хмыкнул и оставил тему. — Если так сильно любишь, что нестерпимо, признавайся. Хоть на душе полегчает. — А что, если она меня пошлёт? — Значит у неё есть голова на плечах, — съёрничал Шото, однако под серьёзным взглядом отца исправился, — Если пошлёт, то ты уже ничего не сделаешь. В любом случае, лучше знать, что не взаимно, чем мучаться. Главное потом уметь отстать. Энджи вспомнил пресловутое золото, окутавшее Ястреба с головы до ног, и согласно хмыкнул. Должно быть, его лицо отразило горько-мечтательную мысль, потому что Шото задумчиво протянул: — Она, наверное, совсем невероятная — такого лица я на тебе никогда не видел. — Какого лица? — Ну, такого, — Шото жестами показал что-то непонятное, — потерянного. С надеждой. — Возможно, что и не видел, — согласился Энджи, — со мной никогда такого раньше не бывало. — Я наполовину надеюсь, что тебя отошьют, — признался Шото без капли сожаления, — но вообще-то… удачи. Энджи чуть не прослезился — Шото наблюдал с каменным лицом юного садиста как отец протирает глаза и слабо ему улыбается. — Спасибо, Шото. Они допили чай за тихий разговором ни о чём и обо всём. На пороге, Шото даже потянулся участливо хлопнуть его по плечу, но ограничился подбадривающим кивком и вышел за дверь. Оставшись один, Энджи погрузился на диван и глубоко задумался. Признаться стоит поскорее, пока запал не иссяк… завтра, решил он, завтра. Ватными руками вымыв чайные чашки, он отправился в постель, и долго ворочался в бессонных мыслях о золотых небесных ангелах, ныряющих среди алых облаков.

***

— Старатель! — восторженно воскликнул Ястреб, заваливаясь в распахнутое для него окно, — Соскучился? — До безумия, — пробормотал Энджи тихо, с усталой искренностью. Во взгляде Ястреба мелькнуло удивление. Его волосы были растрёпаны ветром, на прядях (и меховой обивке куртки) блестели в вечерней полутьме капли дождя, под который глупая птичка попала тем утром. Щёки и нос отчего-то раскраснелись. — Конечно, соскучился, — довольно хмылясь, он скользнул в кабинет и спикировал на диван. Примостившись там, растянулся и беззаботно закинул руки на голову. «Зачем вообще носить что-то под курткой, если оно так обтягивает?» подумал Энджи с досадой. — Не холодно? — буркнул он хрипло, указав на влажную куртку. — В самый раз, — Ястреб хитро на него сощурился, — ты сам, наверное, не замечаешь, как тут тепло. Ты ж как печка. «Можешь погреться поближе», раздалось тихое шипение у Энджи в ухе. Он это наваждение отогнал и вздрогнул от отвращения, возвращаясь за стол. Последние огни дня розовели в персиковых облаках, небесная кузня щедро истекала алым, а солнце погружалось за бесконечные ряды домов Мусутафу. Ястреб как-то расцвел в багровых тенях, и замер, не сводя острого взгляда с лица Энджи. Тот напряженно потер шрам. — Послушай, — прохрипел он нехотя, — Ястреб, нам стоит… поговорить. — О чём? — тот издевательски прищурился, — Ах, Старатель-сан, неужели, любовное признание? Энджи тяжело вздохнул в горьком предвкушении и серьезно кивнул. — Ну, вообще-то, да. Вся спесь в мгновение была с Ястреба сбита — его ухмылочка померкла, глаза красновато блеснули. С секунду они друг друга рассматривали, молодые черты все в проклятом золоте заката, а потом залился напряженным смехом. Энджи опешил. — Тьфу ты! Я же почти поверил, — просмеявшись, Ястреб утер слезинку с глаза, — не надо так шутить. Энджи залился густой краской и, хмурясь, настоял: — Я серьезно! — Не верю. — Ну и не верь! — рыкнул раздосадованный Энджи, выдохнул раскалённый белый пар, и, прикрыв глаза, тихо прибавил, — Не верь, если уж так, но я не вру. А когда поймешь, то… — «выметайся к чёрту» запросилось за язык, — я, в общем, только надеюсь, что это не очернит будущих — рабочих! — отношений. Ястреб изменился в лице — даже в тусклой, плотной полутьме он стал бледен, глаза замерли на лице Энджи и чем-то вспыхнули. Крылья встрепенулись, блестящие перья будто встали дыбом и опасно заострились. — И правда, кажется, не врешь, — пробормотал он глухо. — Если тебе это слишком неприятно, я могу… ну, организовать что-нибудь. Чтобы не пересекаться… — Неприятно? — хохотнул Ястреб низко. Жесткая, шершавая ладонь легла на распалённую щёку Энджи, поднимая его лихорадочно бегающий взгляд. «Я умру», подумал Энджи в ужасе, «если он меня не убьёт, я точно сам умру.» Заволнившиеся от влаги, золотистые пряди соскользнули Ястребу на лицо, кожаный воротник примялся так, что показалась бледная шея. Однажды Энджи работал в музее белых мраморных статуй, созерцавших величественным взглядом ограненные каменные полы и крохотных, восхищенных людей. Сейчас это воспоминание предстало перед глазами. — Да ты с ума сошёл, — его собственная статуя из золота, не мрамора, сказала с неверием, — Ты под камнем, что ли, жил? Как ты можешь не знать, что я от тебя без ума? Энджи почувствовал себя вдруг очень глупо. — Без ума? — Совершенно и абсолютно, — рассмеялся Ястреб, — Отчего ты думаешь я тут всё время торчу? — Так ты… — он задумчиво накрыл холодную руку Ястреба, покоящуюся на его шраме, своей, — так вот оно как. Тут Энджи погребло под золотом — губы на его губах, нависшая багрово-жёлтая тень от распахнутых крыльев, мех золотистой куртки, щекочущий его подбородок, жемчужная кожа… Всю жизнь, Старателя пленило золото, но коснулся золота только Энджи.