Условно осужденные

      Руки Саске прижимались к рулю бережно, с какой-то необычной нежностью. Старенький пикап тащился по горной тропе медленно, тянулся своим широким носом темно-зелёной расцветки вверх, то и дело ухая – для погони, вероятно, вещь неприемлемая, но для сидящих внутри людей – весьма понятная.       Саске опустил ладонь на коробку передач и постучал по ней пальцем. Итачи наблюдал за этим, чуть прикрыв глаза, но абсолютно точно зная, о чем думает брат. На часах допотопного радио, никогда не издающего ни звука, было около пяти утра – о, они привыкли перетекать от одного города к другому, от гостиницы к бару именно по ночам – и перед Итачи все ещё маячила расплывчатая картинка сна.       Горстка осколков – детские пазлы, складывающиеся в бесформенное нечто, напоминающее окно; темный угол, поворот, полицейские мигалки, похожие на сломанные новогодние фонарики; рёбра врезаются в лёгкие. Дышать трудно. Саске тогда поцеловал его в оба глаза; сначала правый, затем левый – по очереди – оставил на веках жар, смешанный со смрадом. Было больно – скорее от поцелуев, чем из-за падения из окна, скорее из-за того, что и Саске упал – упал по вине своего старшего брата.       Итачи усиленно заморгал, прогоняя чёрные пятна. Рука Саске напряглась, с азартом сжалась на рычаге – он боролся с дорогой, что вся состояла из камней и дикой травы, и ему это нравилось. Он вёл машину предельно осторожно, насколько это было возможно в месте, не предназначенном для подобной железной громадины, и Итачи знал, о чем брат думает.       Конечно. Эта вещь – одна из немногих, принадлежащих им сейчас. Итачи и сам держался за неё точно так же – как ребёнок держится за потрёпанного плюшевого зайца, уверенный в том, что и его скоро отнимут. Это было неизбежно. На их пути не должно было быть прошлого, только одно сплошное будущее, что сейчас клубилось над ними серой сахарной ватой и чуть трещало, предвещая то ли грозу, то ли расплату.       – Приехали, – Саске радостно нажал каблуком кроссовка на тормоз; пару движений руками – рычаг, ключи – и он, не оборачиваясь к брату, выскочил из машины. – Дальше придётся пойти пешком. Эти камни угробят капот.       На горном склоне, укутанном в рассвет, было тихо. Итачи собрал вещи в сумку, проверил зеркало заднего вида – нет ли там, на дороге в прошлое чего-то ищущего и ненасытного? – и скользнул взглядом по редким зарослям. Спрятать здесь машину будет трудновато. Утопить в океане, лениво разлегшемся на востоке – не проще, как и расстаться с милым краденным пикапом, служившим им домом не один месяц.       Прощаться всегда сложно. Там, откуда они родом, о таком обычно не думают, там люди живут одной большой семьей, и шанс покинуть ее бесконечно мал. Там стены светло-зеленой, блевотной расцветки, а здесь даже потертые временем камни поют, будто чувствуя, насколько близко к ним небо с его необъятным величием.       Здесь было хорошо. Это «здесь» могло бы стать для них домом, которого Итачи с братом были лишены так долго.       Могло бы. Но…       Саске потянулся, раскинул руки так, словно бы хотел вобрать в себя весь чистый горный воздух, что так отличался от щекочущей нос пыли там, внизу; весь пробивающийся из-за моря синий свет, и всю жизнь, и весь мир. Он раскидывал руки в слепой надежде, как делал бы это любой семнадцатилетний юноша с большими мечтами, и Итачи глядел на него через чуть мутное лобовое стекло, глядел на то, как натягивается темная ткань рубашки, повинуясь крепким мышцам брата, и думал – этот мир не даст Саске ни частички. Потому что ему нечего предложить. Потому что этому миру плевать.       И Саске это знал.       – И долго ты еще будешь там торчать? – Саске наконец обернул к своему старшему брату лицо – уже утратившее детскую припухлость, с резко блестящими глазами, что так часто наполнялись черным огнем, грозящим разрушить весь любимый Саске мир, удерживаемый внутри лишь худыми руками Итачи – лицо человека, повидавшего неприглядные, отвратительные вещи. – Пойдем, рассвет на самой вершине, должно быть, еще красивее. Хочу поглядеть, пока мы опять не уехали.       Но все-таки, думал Итачи, вылезая из машины, все-таки в Саске до сих пор осталось что-то, давно исчезнувшее в нем самом. Словно бы его младший брат не просыпался по ночам от шороха листвы, сжимая его, Итачи, ладонь и нервно втягивая в себя воздух, словно бы он не совершил того чудовищного поступка два года назад. Чудовищного ли?..       И потому Саске сейчас мерил его взглядом в ожидании, и щеки у него были чуть розовыми от утреннего света – это солнце оставляло на нем следы точно так же, как сам Саске оставлял следы на коже своего брата, горячие, налитые обещаниями. И Итачи поддался этому теплу, своему солнцу в виде широкоплечего мальчишки с прутьями из волос, как делал это уже много раз. Оставил машину прямо на дороге – к черту ее! Прошел мимо Саске и стал первым подниматься на вершину.       – Уже не боишься, что меня схватят, пока ты не видишь? – полушутя поинтересовался Саске из-за спины.       – Эта тропа небезопасна. Если вдруг будет оползень, я успею предупредить тебя, так что мне лучше идти впереди. Прошу тебя, будь бдительным, – Итачи метнул хмурый взгляд в сторону брата, который как раз собирался пнуть камешек. Право, если в нем есть это «что-то», то только безрассудство.       – Не люблю смотреть на твою спину, – усмехнулся Саске и поравнялся с Итачи, благо, места на тропе было достаточно. В его тоне мелькнула грусть – или же это была всего лишь усталость, что накопилась за последние две недели дороги в каждом из них, так что даже Итачи, знающий в брате каждый жест, каждую неправильную черту, не смог разобрать. Даже его вечное чувство опасности сейчас чуть притупилось, давая место стеклянному воздуху.       Итачи вдруг стало очень спокойно. Саске был здесь, Саске шел с ним плечо к плечу – его младший брат, который не так давно плакал над тем, что какой-то белобрысый сорванец испортил его рисунок, где были все они – Итачи, сам Саске, родители, которых он никогда не видел, вся их настоящая семья. Он очень дорожил этим, воспоминаниями, которые у него отняли, едва он успел родиться, он выпрашивал их у мира.       Но миру было плевать.       А сейчас Саске говорил:       – Не бойся, Итачи. Они не гонятся за нами, не бойся. Они, должно быть, уже давно за нами не гонятся, эти проклятые ублюдки. Чтоб они все сдохли! – последнее Саске чуть ли не выплюнул в сизое небо, которое наверняка не привыкло к такой суматохе. Итачи же только покачал головой, всматриваясь в ту светлую полоску между землей и тучами, что так ласково грела сердце и конечности.       – Не ругайся так, Саске.       – А то что?       – А то сорвешь голос.       Послышалось чужое доброе фырканье. Саске легко пихнул брата локтем, а затем, когда дорога резко ушла вверх, запрыгнул на камень и протянул тому руку.       И когда все к этому пришло? – думал Итачи, хватаясь за родную ладонь и позволяя, в который раз позволяя Саске делать, что вздумается. Может быть в тот самый день еще там, в их приюте, может, раньше или позже, но Саске владел этим умением, как никто другой. Нет, наверно, именно тогда, в ту минуту, когда кричащий младенец на руках его еще живой матери вдруг замолчал и посмотрел на Итачи очень-очень внимательно. И Итачи сдался – этой новой жизни, этой крохотной ручке, что вцепилась в него с жадностью и больше не отпускала.       Сейчас Саске глянул на брата из-под густо отросшей челки будто бы тайком, ища на вечно серьезном лице Итачи ответы. Правду. Хоть что-то – Итачи был скуп, еще с детства выучился держать всполохи чувств в себе, иначе бы им пришлось худо.       Грозные облака над головой были Саске очень к лицу, он выглядел свободным. Свободным – слово собралось в уголках губ, потекло по подбородку и оросило благодатную землю, и Итачи повернулся к Саске, чтобы полюбоваться красотой брата и подарить те мысли, что никак не желали оставить его.       – Они все равно придут, – сказал Итачи. Саске вздрогнул и остановился.       Они нашли то, что искали. Верхушка горы куполом возвышалась чуть вдалеке, и Итачи с Саске стояли на площадке почти правильной формы, состоящей лишь из камней и таких же перемолотых камней поменьше – песка. Вот и все, что остаётся. Вот и все, что останется от всех них, когда эта сумасшедшая гонка закончится. От вновь вернувшегося напряжения почти что болела голова.       – Ты что, не веришь мне, старший брат?       Слова Саске звенели искренней обидой. Он даже не пытался этого скрыть – сел на вырезанную в профиле скалы глыбу, с досадой пожевал губы. Он был всего лишь мальчиком в оболочке сильного человека, не раз державшего нож, он пришел сюда поглядеть на рассвет, но сейчас ему не было никакого дела до недосягаемой искристой полосы.       Сейчас для него был только Итачи. А для Итачи – Саске, маленький брат, которого он любил, любил так странно, но так правильно, упиваясь знанием того, что и Саске любит его точно так же – странно и правильно. Но были еще и все те слова, что царапали изнутри своими белыми, дурно пахнущими ногтями – такие были у директора их приюта, который два года назад с украшенным вязкой кровью горлом свалился на пол, прямо под ноги Итачи.       Кажется, этот день был вчера. Их погоня от прошлого длится чуть ли не вечность.       Итачи присел совсем рядом, кладя ладонь на остывший за ночь камень, так близко к чужому бедру. Саске пошевелился, но взгляд на брата не поднял, все пялился куда-то вниз, будто бы на тот самый силуэт. Жалеет ли он?..       – Я верю, – ответил Итачи. – Но я не знаю, правильно ли мы тогда поступили. Ведь это убийство, Саске, ты же понимаешь, такое не прощается. Тебе кажется, что все уже улеглось, но убийство, и все эти кражи, и драки – нам придется ответить за них. Может, завтра, а, может, после нашей смерти, но нас ждет наказание. От этого не сбежишь.       Саске горько усмехнулся в ответ. В этом звуке не было ни доверия, ни сто раз пережеванной вины за совершенное, а только упрямство и обвинение: так почему же мы все еще бежим? Итачи понял это мгновенно. По сжатой в тиски челюсти, по резкой складке над чужим ртом – у их отца, кажется, была такая – и по смеху чуть позже, по этому странному, отдающему жестокостью смеху, которым Саске давился и который никак не мог ему помочь.       – Правильно ли? Ха… ха-ха… Ты спрашиваешь, правильно ли мы поступили? Что тогда делал этот ублюдок, а? Что тогда делал этот старый хрен с тобой, Итачи, когда я вошел, чтобы убить его? Воспитатель, глава нашего сиротского дома… Чем он бил тебя тогда – не ладонью, а доской, да? Да… по рукам, по спине, по лицу тоже, да, хотя сначала наверняка этого не хотел, он ведь «благодетель». Не хотел, но потом ведь это можно было списать на драку.       – Саске…       – Нет! – Саске вскочил на ноги, мутные озера его глаз зловеще полыхнули, – ведь тогда этот мерзкий тип издевался над тобой из-за меня, да? Я подрался с придурком Наруто, я разбил гребаную миску из-под супа, я посмотрел на старика-садиста без уважения – ой, да какая разница! Ты всегда подставлялся из-за меня, ты покорно стоял из-за меня на коленях. Что, не так?       Итачи устало прикрыл глаза. Смысла отвечать не было. Он слышал, как могучие вездесущие облака шепчутся друг с другом, перемывают ему кости, слышал гневное дыхание своего младшего брата, что был очень умным и очень добрым, а потому сделал выбор в той самой комнате с большими окнами около двух лет назад. Как Итачи делал его каждый день до этого, уверенный в том, что он – единственно правильный.       Как он «стоял на коленях». Да, все так, мой маленький брат.       Это не было слабостью, нет. Разве могут быть слабостью попытки защитить близкого человека, единственного родного человека, оставшегося в этом мире, разве является добровольное унижение бессилием, а самопожертвование – пороком? Разве любовь... разве она может быть чем-то неправильным?       Итачи не хотел, чтобы Саске сталкивался с этим миром, которому было плевать, не хотел обрекать его на такую жизнь, полную неистовства, горькой нищеты и постоянной спешки – вдруг найдут, вдруг заставят разлучиться? Итачи всего лишь хотел, чтобы у Саске был дом – пусть бледный и тошный, была семья – пусть не родная, были вещи – которые ему не принадлежали.       Выращенный в клетке птенец никогда не узнает, что его ждет там, за толстыми железными прутьями.       Итачи сделал свой выбор и в тот день. Выбор был жесткий, пах подвалом и имел форму вытянутой палки. Но в комнате появился Саске – взъерошенный, озлобленный, блестящий чем-то из-под складок своей одежды, для всех детей в приюте одинаковой. И выбирать больше не пришлось. Саске отобрал у Итачи это право.       – Я с радостью перерезал этому ублюдку глотку, я сделал бы это еще раз и еще, только бы тебе больше не было больно, – ревностно произнес Саске, и Итачи уставился на черную рубашку, что трещала под судорожными вздохами брата. Темное пламя. Если подумать, тогда на Саске была белая футболка – чистая, за исключением нелепого багряного пятна на ней. – Я сделаю это для тебя! А ты говоришь – правильно, ты вечно говоришь о каком-то законе и долге, будто они нам помогут, будто тебе хочется сдаться и прекратить прятаться. Так тебе будет спокойнее, да? Итачи, тебе будет спокойнее, отдай ты меня им, а?..       – Перестань! – рявкнул вдруг Итачи, цепко хватая брата за руки, что всегда прикасались к нему с нежностью и обожанием. – Отдать тебя им? Ты понимаешь, о чем говоришь?       Саске замер, весь превратился в прочный гранит, только ресницы трепетали, собирая частички того черного огня, который на секунду передался и Итачи, топя ледяную кожу лица. Это была глупость. Какая же это была глупость, этот взрыв, но после него вернулось то прозрачное спокойствие, что дарили великодушные горы.       Облака бежали куда-то на север, а они были здесь, вдвоем, и Саске смотрел на старшего брата сверху вниз с удивлением и грустью, на сей раз неподдельными. И это было так хорошо, так правильно, что Итачи захотелось остаться здесь навечно, забыв о том, что призраки того вечера греют ему затылок дыханием со вкусом чеснока.       Так хотелось. Но можно ли?       – Прости… – прошептал Саске, опускаясь на колени. Он прижался головой к чужим дорожным штанам, словно котенок, и сжал ладони Итачи, будто боялся, что тот его отпустит. – Прости меня, старший брат.       И больше он ничего не сказал. Но в том, как его руки хватались за чужие, как вздымалась крепкая спина и как влажны были его губы, когда Саске наконец коснулся ими тонких пальцев брата, Итачи увидел искреннее, ножом прорезанное, почитаемое Саске за слабость – «мне жаль».       И тогда тоже, упрятанное в темноту комнаты их благодетеля и в черную вязь безумных глаз, но проступившее сейчас на помятой киноленте времени – тихое и отчаянное «мне жаль». Он поцеловал Итачи веки – правое и левое, по очереди, будто бы прося прощение за то, что его сильный старший брат видел эту низость. Потом он уже ничего не соображал. Кухарка закричала о том, что пропал нож для мяса, послышался топот, он нарастал, скрипнула дверь – Итачи разбил широкое окно ногой, и осколки брызнули дождем, омыли синюю от ударов доски кожу.       Саске выпрыгнул вслед за ним и понесся вперед со все таким же безумным, наполненным алым «мне жаль» взглядом.       – Все хорошо, Саске, – Итачи зарылся рукой в жесткие волосы, нежно огладил щеку, и Саске повел головой вслед за этой бесхитростной лаской. – Все будет хорошо. Я никогда не позволю им забрать тебя.       И Итачи притянул Саске к себе, так близко, как мог позволить этот плевавший на них мир. До боли. До хруста костей. До стона Саске. Он чувствовал в своих руках силу, сжимал в них тело младшего брата, и почему-то вдруг подумалось: сожми он еще грубее этого доброго, сильного мальчика, тот бы не стал даже отпираться. И словно видя его мысли насквозь, Саске произнес:       – Я бы не сделал этого тогда, если бы ты не позволил. Я бы ни за что… Но я увидел это в твоем лице, понимаешь? Ты так хотел быть свободным.       Свободным. Слово дрогнуло, пробило грудь, отдалось громом где-то вдали этой полупустынной местности. Саске отодвинулся, протер рукавом сухие, более не спрятанные под челкой глаза.       Свободным. Щеки Саске горели розовым. Он улыбнулся Итачи почти что смущенно. Огонь больше не жег, лишь грел и ласкал уставшее тело.       Свободным, свободным, свободным.       – Это всегда был только твой выбор, понимаешь? Только твой. И я сдамся, если ты этого хочешь, если только…       Саске не договорил, потому что Итачи аккуратно схватил его подбородок. Обвел пальцами линию челюсти, обнял затылок, склонился – губы к губам, дыхание к дыханию – пазлы из двух деталек, странные и правильные. Другой рукой оставил след на чужой груди. Там, внутри, билось сердце – так быстро, как бывает у семнадцатилетних юношей и любовников. Разгоняло кровь, одну на двоих.       – Рассвет здесь и вправду очень красивый, – проговорил Итачи, целуя брата в лоб, и Саске с показным раздражением фыркнул – из-за этого жеста, что так напоминал неизменный тычок – но за чужими губами потянулся вновь сам.       – Красивый, – шепнул Саске, – я бы хотел остаться. Может быть, не здесь, но было бы хорошо проснуться под своей крышей.       Итачи улыбнулся, скользнул взглядом от залитого румянцем неба к маленькой деревушке, спрятанной у подножья горы. Треугольники и квадраты домов искрились, обещали что-то хорошее: каждодневную работу, сладкий горячий хлеб, соль родного тела и жизнь в мире, которому не плевать. Они шептали Итачи: остановись, не бойся. Шептали голосом его младшего брата.       Но ему и не нужны были эти убаюкивающие слова. Итачи знал, что выберет.