Назови мое имя

В комнате холодно, Без тебя ломано, Рукам голодно, Они не могут касаться тебя... Мрачность. Ее разбавлял только хиленький свет, проникающий через окно и жалюзи, покрытые многовековой пылью и страхом всех пыльных клещей, прячущихся в ней. Холодность. Она сковывает пальцы, запрещая мышцам растягиваться, а хрящикам и суставам двигаться. Страшность. Она закрадывается, начиная поглощать все с дальних и укромных уголков, постепенно сжирая полностью, словно голодный волк, окропив морду кровью, вгрызается в тело девственной оленихи, пронизывая ее клыками-лезвиями и терзая, мучая. Опасность. Ей пахнет тут, она живет здесь и словно миллионы адских роз дурманит своим запахом все вокруг, очерняя и угнетая. Руки, скованные холодностью сжимают бинты и насильно перетягивают искалеченную, изуродованную конечность, в глупых попытках остановить ручьями текущую кровь. Белоснежная ткань быстро намокает, и кровь расползается по ней, словно чернильное пятно из перьевой ручки растекается по тетради и становится уродливой кляксой. Живые руки не оставляют попыток и берут новые невинные бинты, затягивая их поверх осквернённых. Изуродованная рука дергается, а вторая такая же, возможно даже ещё более убогая хватает переломанными пальцами живую, сжимая ее и не давая спасать. Удар. Рука вмиг отлетает, и обладатель скулит, словно загнанный охотником в угол волчонок, чью мать разодрали собаки. Насильно бинты ложатся на изуродованную руку, останавливая кровь и скрывая остатки опухших гематом. Рубаха грязная, и глаза сверлят виновника этого происшествия, потом опускают глаза на другую руку, подтаскивая к себе ножницы, чтобы отрезать кусок рукава, ведь снять с себя одежду ему не дадут ни при каких условиях. Момент и изуродованная рука выхватывает ножницы, замахиваясь, словно в попытке убить человека напротив, но это лишь уловка, чтобы живой закрылся руками. И как только это происходит, рука изменяет траекторию и холодным, жгучим лезвием протыкает другую руку. Глаза закатываются, а с губ слетает сдавленный стон и самое страшное, невозможно понять, стон ли это боли или блаженства. Алые глаза сверкают в темноте, и натруженные руки хватают за горло изуродованного. Тот лишь усмехается, словно сумасшедший, когда врач ставит ему диагноз и выписывает приговор в виде заключения в психушке и миллиона таблеток, капельниц, уколов, процедур. В глазах зависимость, В жизни обыденность, В касаниях искренность, Без тебя немыслимо... Обладатель живых рук утробно рычит, разжимая руки и давая телу упасть на пол. Слышится кашель, такой который бывает перед рвотой, глубокий кашель с языком наружу. Синие глаза рыскают, ищут что-то, в отражении стёкл-зрачков блестят ножницы и руки снова тянутся за ними, но им не позволяют.       — Имя. Назови мое имя, черт возьми. Сдерживая себя, чтобы не перейти на крик шипит, словно Апофис при виде своего извечного врага бога солнца. Синие глаза бегают в панике и потом с губ, искусанных и таких же покалеченных как и другие части тела срывается ответ вперемешку с жутким смехом:       — Д... Дли... Для... Дляук... Ди-ди.       — Дилюк! Срывается на крик обладатель имени после этого «Ди-ди», так его звали во времена света, во времена, когда он помнил, во времена, когда было не больно.       — Дилюююк. Тянет Кэйя, словно пробуя это имя на свой гадкий и забывчивый язык, а потом улыбается, облизывая пальцы и поправляя одной рукой обагрённую его же кровью рубаху. Живой рычит и хватает за руки синеглазого, заводя его перебинтованные руки за голову, задирая рубашку вверх. Открылась. Снова. Дилюк тянет его за руки и привязывает к кровати с некогда красивым чёрным балдахином, скрывающим их двоих от всего мира, и их любовь, некогда так приятно сжигающую. Они были словно два феникса, они сгорели дотла, вот только одному не удалось переродиться в прекрасную птицу, и он остался рассыпчатым и ничтожным пеплом. Руки торопливо хватают новое обезболивающее и новые бинты, мази, что казалось, уже просто настолько въелись в чужую кожу, что были просто бесполезны. Кэйя смеётся, задыхаясь из-за своего смеха, сжимая руками веревку, за которую был привязан. Смех ударялся о стены и возвращался обратно, намерено забиваясь в барабанные перепонки живого, сковывая и заставляя страдать его обливающееся кровью сердце. Встряхивания головой не помогают, абстрагироваться тоже не выходит, слишком этот смех громкий, слишком дикий и слишком чужой. Дилюк задирает рубашку ещё раз и силой разводит ноги любви в стороны, чтобы не было сопротивлений. Все тело Кэйи было в синяках, ушибах, царапинах, глубоких порезах и следах от ногтей. Это пытались наивно скрыть бинты, одежда и пластыри, но выходило у них плохо из-за вечных резких движений. Намеренно резких движений. Руками замерзшими, Ногами стоявшими, Грудью срывающими, Крики беспочвенные и долгие... Алые глаза силой моргают, словно в желании прогнать слёзы, но они уже даже не подступают, они высохли, а вот ком в горле все также душит. Руки начинают снова уже в тысячный раз в этой гребанной геометрической прогрессии заматывать бинт, затягивая его с каждым разом все туже и туже, чтобы не было шансов сорвать. Кэйя смеётся, сжимая ногами талию живого и пиная его, пытаясь максимально помешать и затруднить и без того невыносимое действие. Закончилось. Руки в крови сжимают рубашку, натянутую обратно, в попытке скрыть увечья. Холодная кровь и сковывает и заставляет, когда-то незаметную дрожь превратиться в жуткий тремор.       — Кэйя... Еле заметно шепчут губы, а руки все сильнее сжимают рубашку. Синие глаза в истерическом танце бегают по лицу ссутулившегося от камня на плечах человека, а губы расплываются в улыбке, заставляя все ранки снова треснуть. Смех. Опять этот ужасный смех. Каждый раз живым рукам хочется придушить это уродливое и грязное горло, сжать и не отпускать, пока не утихнет весь звук. Навсегда. Изуродованные руки вырываются и толкают обладателя огненных глаз на пол, садясь сверху и сжимая его плечи, впиваясь тонкой ногтевой пластиной в кожу. Сумасшедшее выражение лица меняется на ухмылку и следует резкий поцелуй. Дилюк знает, что он будет именно таким, но после нежных и чувственных, к таким болезненным он привыкнуть не может. Холодные губы больше слюнявят и кусают горячие, язык властно проникает внутрь и во рту чувствуется вкус стали, заставляющий все тело цепенеть. Захваченные тремором руки осторожно опускаются на талию и щеку синеглазого, а губы стараются смягчить поцелуй, словно в ничтожной попытке вернуть все как было когда-то. Бесполезно. Кэйя ударом сшибает с себя руки и целует все так же грубо, упиваясь поцелуем. Живой уже не отвечает, он просто лежит с открытыми глазами, смотря в потолок и чуть не рыча от злости и бессилия, от собственной слабости и ничтожества. Сколько раз он брал в руки нож, чтобы избавить и себя и его от страданий, но не мог. Не хватало ни сил, ни храбрости. Алые глаза не могли представить жизнь без синих, потому были согласны даже на такое. Кэйя оттягивает зубами губу, слегка прокусывая и с мерзким чмоком отпускает ее, садится на человеке и облизывает свои губы, а потом вытирает их рукой, размазывая кровь по лицу, а потом облизывая пальцы.       — Ainsi bas la vida*... Слепым обещаниям, Доверчивым подсознаниям, Мертвым мечтаниям, За решеткой, увы, конца нет страданиям. Шепчет он так серьезно, словно на мгновение стал таким как раньше. Но это лишь уловка и крючок, на который Дилюк снова попадается. Его надежды в один момент рушит смех, разбивая их на миллионы осколков и заставляя идти по ним босыми ногами. Осколки впиваются в кожу и делают больно не телу, а душе, ведь именно ее босые ноги идут по битым надеждам. Смех замолкает и с губ живого срывается облегчённый выдох, он выдержал, он не сорвался, он сможет ещё. Кэйя проводит пальцем по груди и стёклами смотрит на лежащего на полу мужчину. Он опускается к его груди и слушает стук сердца, что-то считает и потом рычит, сжимая руку у себя на груди. Разум помутился, очернился, но сердце помнит. Синеглазый опускается на пол, и прижимается всем телом к горячему и живому телу любви. Жмурит глаза и словно старается слиться с телом Дилюка. Его сломанные холодом пальцы обнимают руку обладателя алых глаз. Голова невесомо опускается на грудь, в которой болезненно бьется уставшее сердце. Пару минут и наконец-то наступает тишина, Кэйя засыпает, а корешки отросших волос мягко гладит обагрённая запекшейся кровью рука. Алые глаза смотрят в потолок, словно спрашивая у многовековых досок, почему именно так и почему именно с ним. Они не дают ответа, не обязаны, поэтому познавшие боль глаза закрываются, а руки прижимают к себе замёрзшее и изуродованное тело. Твоё тело замёрзшее, В руках замершее, В грешки записанное, На веки мои вечные, праведные…