Часть 1
11 февраля 2021 г., 00:17
Адель привозят в академию, когда всем им уже по шесть лет. Маленькая француженка испуганно жмется к Грейс, когда её представляют остальным, и Диего пронзает какая-то инстинктивная неприязнь к ней. Он куда сильнее привязан к матери, чем остальные, поэтому так ревностно стережет не только свои, но и её личные границы. Даже когда Грейс не просит.
Монокль будто и не видит её ужаса, как ни в чем не бывало рассказывает о способностях новенькой — биокинезе. Вещает какую-то мутную, слишком академически сложенную теорию о манипуляции жизнью, и единственное, что усваивают шестилетние дети из его рассказа — что это очень-очень важная штука, потому что отец никогда ещё не тратил больше пяти минут своего времени на разъяснения и рассказы.
Диего довольно быстро теряет интерес к Моноклевскому монологу, и больше смотрит на эту новенькую, уже получившую свой номер. Восьмая. Ему почему-то не нравится эта цифра, так что в своей голове он зовет её просто Аделью, хотя неприязнь к ней всё ещё теплится в его груди.
Адель почти полностью прячется за улыбающейся Грейс, и её практически не видно, но в те моменты, когда она выглядывает из-за спины матери, Диего успевает подмечать детали её внешности. Детский разум, правда, первым делом обращает внимание не на то, поэтому сначала он замечает черный беретик на её голове, а уж только потом густые золотистые кудряшки. Сначала видит аккуратную родинку на правой щеке, а потом такие ярко-ярко янтарные глаза, и с этого момента Восьмая у Второго ассоциируется с мёдом, ибо ассоциации в детской голове работают опять же странно.
Позднее, в особо нежные моменты детства и раннего юношества, когда он, взяв на себя почему-то роль старшего брата, начнет читать ей полушуточные морали, из его уст будет звучать не Восемь и не Адель, а именно Медок, потому что прозвище это кажется ему таким подходящим ей и по внешности, и по характеру. Правда, совсем позднее он забудет об этом, ибо подобные нежности парню покажутся слишком девчачьими. Но до всего этого пока слишком далеко,
Монокль со всем доступным ему благородием даёт ей четыре дня на освоение. Естественно, этого оказывается мало, но кого это волнует? Разве что саму Адель и Диего, который чувствует, как его неприязнь начинает растворяться. Теперь Восьмая напоминает ему самого себя, и он непроизвольно тянется к ней даже больше, чем к Клаусу, из-за чего между ними уже в третий день возникают обиды и стычки. Диего искренне жалеет новенькую, но сделать ничего не может, и расстраивается так по-детски глубоко, что начинает заикаться с удвоенной силой.
Терпение отца исчезает, как песок сквозь пальцы, и окончательно иссякает сразу же по истечении четырех дней, когда он видит, что Адель ни на шаг не приблизилась к освоению, да и работать не слишком настроена. Он берёт Восьмую с Третьей, ведёт их в подвал, и никто не знает, что там произошло, но возвращается Восьмая абсолютно спокойная, а про родителей больше не говорит. Монокль лишь довольно кивает, суховато хвалит Третью за работу и вновь уходит в свой кабинет, бросая на прощание, что завтрашняя тренировка начинается в семь утра.
И с этого всё начинается. С того, что, лишенная теперь даже памяти о дорогих людях, Восьмая, теперь под негласным именем номер Ноль, на тренировках и миссиях жмется к Второму, как утопающий к спасательному кругу, с того, что Второй не отталкивает её, а лишь неосознанно привязывает к себе, с возрастом всё чаще задаваясь вопросом, почему из всех доступных Харгривзов она выбирает самого заурядного, самого трудного и закрытого. Годам к четырнадцати он перестает тщетно размышлять на эту тему, но непонимающее: «Какого Дьявола тут происходит?» — иногда всё же закрадывается в голову внезапными приступами пронзающего удивления.
Свободное время в академии — на вес золота, так что в этом плане воспитанники беднее церковных мышей, но Восьмая и Второй уже какой год делят свою бедность на двоих, и Грейс приходится почти силой разгонять их по своим комнатам перед отбоем. Им уже по пятнадцать, и если раньше всех вполне устраивало, что они часами запирались в комнате Диего, то сейчас Моноклю не нравится это просто катастрофически. Он прекрасно осведомлен о пубертатном периоде и его проявлениях, поэтому старается как можно тщательнее контролировать этих двоих.
Сначала Адель и Диего посмеиваются над всем эти цирком. Над тем, как Пого и Грейс врываются к ним без всякого предупреждения, явно рассчитывая застать за чем-то недозволенным, над тем, как подозрительно на них смотрит отец и как часто он проводит разного рода профилактические беседы. Их поначалу действительно в равной степени веселит и смущает подобное обращение. Они искренне не понимают, с чего вдруг такая настороженность — они же брат и сестра, в конце-то концов, и любой вид отношений между ними, кроме братской-сестринских, кажется им слишком недопустимым.
А потом им исполняется шестнадцать. Детские черты к этому времени почти полностью сходят с их лиц, заменяясь взрослыми, как постепенно сходит на нет и детское отношение к миру и друг к другу. У Диего окончательно ломается голос, превращаясь из скрипучего тенора в густой баритон, а Адель становится настоящей девушкой с красивыми формами. Возможно, именно поэтому Кракен с внезапной периодичностью начинает ловить себя на мысли, что его сестра очень красива, и что ему очень не нравится, когда Адель общается с Клаусом, что, кстати, происходит слишком часто и слишком долго. Что-то странное заставляет его тушеваться, когда она находится рядом, а каждое её прикосновение теперь запускает странную волну по телу. Второй пугается и не понимает, что с ним происходит, поэтому периодически шарахается от Восьмой, как от огня. Она, в свою очередь, старается выяснить, что на него нашло, и делает только хуже. Он ужасается своему собственному телу, его реакции и желаниям при виде сестры, и потихоньку начинает понимать, почему взрослые так старались следить за ними.
Диего достигает апогея абсурдности в тот момент, когда в какой-то сопливой драме в мягкой обложке, которую «одолжил» на досуге у Восьмой, видит те же симптомы, от которых страдает он сам, и у него больше нет объективных причин отрицать то, что он влюбился в собственную сестру. Не кровную, правда, но всё же. Это кажется ему полнейшим сюрреализмом, очередной тупой шуткой от жизни, и впору бы посмеяться, да только ситуация уж слишком дерьмовая.
Второй летит в тартарары слишком быстро, и даже не успевает взять ситуацию под контроль, когда она берет под контроль его. Диего пытается вести себя как обычно, но знает, что Адель что-то подозревает. Она всегда была слишком проницательной, а уж его знает от корки до корки и читает легче, чем открытую книжку, так что ей не составляет труда понять, что он что-то скрывает. Признаваться ей он попросту боится, но с каждым днем всё сложнее становится прятать нездоровую привязанность, почти зависимость от неё, и он начинает сходить с ума.
Всё меняется в один момент.
— Эй, Кракен, ты какого черта опять заперся? — Восьмая совершенно беспардонно стучит кулаком в его дверь. Дважды медленно и дважды быстро — что-то вроде их условного знака. Стучит едва слышно, чтобы ненароком никого не разбудить, но всё же. Понятия «личное пространство» между этими двумя давно не существует, поэтому девушка совсем не чувствует угрызений совести. Наоборот, поведение брата кажется странным, и ей даже отчасти больно и обидно от подобного пренебрежения.
Восьмая как обычно приходит к нему после отбоя, когда все улеглись, и не ожидает вовсе наткнуться на запертую дверь. Обычно Диего сам ждет её на пороге, а тут такое…
Из комнаты не слышно ни звука, и Адель начинает думать, что что-то случилось, когда он всё-таки удосуживается открыть дверь.
— Ты что-то хотела? — Диего выглядит смущенно, стоит в дверном проеме, собой загораживая вид на комнату. Время уже около полуночи, но он всё ещё не в пижаме, а в этой до жути неудобной форме. Выглядит это откровенно говоря смешно, девушка не сдерживает улыбку.
— Что значит «что-то хотела»? — усмехается она, — давно ли мне нужно от тебя что-то хотеть, чтобы прийти, м?
Он закусывает губу и отводит взгляд. Виснет тишина, и он не то чтобы собирается её нарушать. Восьмая неприкрыто удивляется и морщит лоб. Чтобы Диего Харгривз вел себя, как провинившаяся школьница? Да уж скорее Монокль разоденется в платье и пойдет раздавать конфеты детям на улице.
— Кракен, ты меня пугаешь, — она смешно картавит его прозвище. Французские корни, как никак, не выкорчуешь, но Диего очень нравится эта её особенность. Как и вся она, что уж там.
— Всё нормально, честно, просто… — Второй не успевает договорить, потому что первой части фразы Восьмой вполне себе достаточно:
— Ну вот и замечательно.
Она подныривает под его рукой и попадает-таки в его комнату. Диего тяжко вздыхает и снова запирает дверь. Восьмая не успевает ничего сказать, как вдруг замирает на месте от неожиданности: на столе, на полу, на кровати и возле кровати лежат кучки книг. От столь непривычного зрелища Адель на пару секунд даже теряется, но острый язычок срабатывает быстрее, чем мысли:
— Ого, да ты даже читать умеешь, оказывается! — это заявление явно является очередной шуткой, но Диего почему-то начинает совсем неоправданно кипятиться.
— Да, представь себе! — выдает из-за её спины слишком резко, слишком обиженно, и Восьмую будто обливают ледяной водой. Такого с номером Два ещё никогда не бывало за много лет, так что выглядит подобное новшество весьма пугающе.
— Диего, ты чего? — она мгновенно теряет весь свой сарказм и игривое настроение в нахлынувшем потоке беспокойства.
— Ничего, — огрызается он, и сомнений в том, что что-то не так уже не остается.
Поэтому Адель наклоняется и поднимает первую попавшуюся книжонку. Непонятно, откуда он её достал, ибо к своей библиотеке Монокль редко кого подпускает, а пойти в городскую — это слишком муторно для Кракена, который к чтению особо пристрастия не имеет и никогда не имел. И всё же вот, в её руках настоящая книга.
— «Ромео и Джульетта»? Серьезно? — Восьмая едва-едва сдерживает удивление, откладывает Шекспира в сторону и тянется к следующей книге под отчаянный взгляд Второго.
— «Поющие в терновнике»? Господи, Диего, что на тебя нашло? — она оборачивается к нему без тени улыбки на лице. Это так…непохоже на Второго, так нехарактерно для его взрывного и жесткого нрава, что больше похоже на психическое расстройство. Она бесшумно откидывает книгу в стопку к остальным. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке?
Номер Два поставлен в тупик. Его поймали с поличным, и теперь есть только два выхода: соврать, что ему безумно интересно читать любовные романы, либо сказать правду. Но чертова правда состоит в том, что он роется в этих книгах в поисках способов признаться ей, так что ещё непонятно, что хуже.
В конце концов он решает, что смысла скрываться больше нет. Врать он умеет из рук плохо, так что любая попытка выкрутиться будет звучать как минимум ущербно. Поэтому он глубоко вздыхает, стараясь игнорировать головокружение от волнения, прокашливается и с трудом выдавливает, не смотря Адели в глаза:
— На самом деле…на самом деле, мне надо тебе кое-что очень сказать тебе, и я…да. — он внезапно забывает, как звучит осознанная речь, и получается неразборчивое бормотание. Благо, Восьмой дважды повторять не надо.
— Д-да…давай, конечно, говори, — она так растеряна этой его внезапной напряженной серьезностью, что совершенно перестает понимать происходящее, но от его вида в груди неприятно щемит, а сердце начинает колотиться сильнее.
Адель забирается на кровать, устраиваясь в позе лотоса, и по-хозяйски хлопает по месту рядом с собой. Диего же присаживается на самый край, напряженный настолько, что на шее и висках вздуваются вены. Она видит это и накрывает своей ладонью его руку, чтобы успокоить. Второй вздрагивает и смотрит на неё как-то дико, но руку не убирает.
— Так…что ты хотел сказать? — подталкивает Восьмая, когда тишина висит уже слишком долго.
Он краснеет до кончиков ушей, хотя на смуглой коже это не так остро видно. Закусывает губу. Вздыхает.
— Это всё очень странно, — говорит тихо, робко, так непохоже на обычного себя, — я знаю. Так не должно быть, но я ничего не могу с собой поделать. Я…
Слова встают поперек горла, и Диего начинает жалеть, что затеял эту свистопляску. Сказать вонючие три слова ему сейчас кажется сложнее, чем переспорить Лютера. Она смотрит так напряженно выжидающе, будто пронзает взглядом насквозь, и внутри него всё переворачивается и застывает. Второй выдыхает и быстро, не успев даже подумать, выпаливает:
— Кажется, я люблю тебя.
Это признание прорезает тишину между ними, словно раскат грома. Диего отворачивается и всей душой боится посмотреть на Адель, и ему кажется, что он, верно, выглядит неимоверно жалко. Немая сцена продолжается около десяти долгих секунд, после чего он чувствует, как рука Восьмой сжимает его собственную сильнее. После же происходит то, что не снилось ему даже в самых бредовых горячечных снах.
Она придвигается к нему почти вплотную и свободной ладонью нежно поворачивает его лицо к себе. Он вздрагивает от неожиданности и смотрит на неё с немой подавленностью, как бы говоря: «Ну давай, выскажи всё, что ты думаешь». Но вместо этого Восьмая подается вперед и касается его искусанных губ своими так неуверенно и робко, что он тает. Диего ожидает чего угодно, но не этого, а потому отвечает не сразу, а только когда к нему возвращается перехваченное дыхание. Они оба ещё слишком неопытны, поэтому поцелуй получается неловким, неумелым и даже странным, но это, пожалуй, последнее, что их волнует. Им просто нужно как-то выразить свои чувства.
Всё происходит за секунды, и позднее Второй уже не сможет сказать, кто первый начал стягивать одежду друг с друга, но вот она уже сидит на его бедрах, расправляясь с последними пуговицами пижамной рубашки, а его эйфория туманит всё, кроме её лица, а вот уже он издает первый тягучий стон, и ей приходится затыкать его судорожными поцелуями.
***
Наутро Диего просыпается обессиленный после вчерашней ночи, но счастливый. Восьмой рядом нет — вероятно, ушла, чтобы Грейс при утреннем обходе не обнаружила неожиданный сюрприз. Харгривз не верит, что всё произошедшее с ним — не плод его больной фантазии, и до жути боится, что все исчезнет, как только он встанет с кровати. Совесть и здравый смысл начинают грызть его сразу, как только он открывает глаза, и Второй даже не пытается себя оправдать, а лишь признает всё, как есть. Да, он трахнул собственную сестру. Да, он нарушил почти все правила, которые Монокль так старательно выстраивал вокруг академии. Но он сделал это из-за любви и, как бы ванильно это не звучало, это — чистая правда. Восьмая приходит к нему через пять минут после официального подъема, когда Грейс уже спускается на кухню готовить завтрак, и у них есть примерно минут пятнадцать-двадцать на то, чтобы сходить в ванную и одеться. Она стучится, и Диего невольно усмехается: как-то странно после ночи вместе вести себя подобным образом. Вчера он что-то не заметил в ней этой робости — скакала на нем, как на пресловутом батуте. Правда, надо признать, он тоже чувствует странное смущение по отношению к ней, хоть и понимает всю абсурдность. Адель заходит, робко улыбаясь, нежно желает доброго утра и присаживается рядом с ним на кровать. Морщится от боли, и Диего прекрасно понимает почему, так что ему сложно сдерживать своеобразную собственническую гордость. Он расплывается в улыбке и целует её в лоб. — Доброе утро, — шепчет ей на ухо и целует в висок. Она прижимается к его груди, обнимает крепко-крепко, и Второй чувствует себя на вершине мира. — Диего? — смущенно бормочет ему в ключицу, а он весь покрывается мурашками, и хочет чтобы она почаще называла его имя. Мычит ей в ответ, что означает, что он весь в внимании, а сам по-кошачьи трется щекой о её с горем пополам уложенные медовые кудряшки, взлохмачивая их. — Я тоже тебя люблю. Второй еще никогда не был так счастлив. Они стараются не демонстрировать свои чувства при всех и вести себя как обычно, но скрыть до конца, вероятно, не получается, потому что оба чувствуют, что Монокль начинает что-то подозревать. Да и остальные Харгривзы уже давно отпускают сальные шуточки в их сторону. Не со зла, конечно, да и их это не задевает, но факт остается фактом. Второй и Восьмая становятся главной парочкой академии, опережая даже Первого и Третью, хотя отношений своих не афишируют и вообще притворяются, что между ними ничего нет. Отрицать очевидное они перестают только через два года, когда им обоим стукает восемнадцать. В отцовском доме к этому моменту остается только Лютер и иногда приезжающая в гости Ваня, и Адель сама начинает посматривать в сторону большого мира, что Диего совсем не нравится. Его вполне все устраивает и сейчас: в их распоряжении целый особняк, ибо старик Монокль выходит из своего кабинета раза два-три за день, не чаще. Всё, что от них требуется — изредка ходить на миссии и не превратить дом в руины. На работу и по развлечениям они и без того выбираются довольно свободно, так что Второй искренне не понимает стремлений Восьмой и всеми силами сдерживает, но с каждым разом получается все хуже. Диего не хочется рушить стабильность, в которой они пребывают, да и особняк этот связан с огромным количеством воспоминаний, — как минимум, воспоминаний об их первой ночи, — и отказываться от чувства ностальгии ему тяжело, поэтому он всеми правдами и неправдами уговаривает Адель оставаться на месте. Иногда ласками и уговорами, иногда — ультиматумами и капризами. Он бы и рад последовать за ней в любую точку мира, да только боится потерять то, что имеет сейчас. Боится, что что-то может пойти не так. Особенно с ней. В один из дней они не на шутку ссорятся. Сначала вечер идет просто прекрасно, они отдыхают после очередной миссии в его комнате, лежа в обнимку и изредка переговариваясь о чем-то не очень важном, как вдруг Восьмая снова заводит шарманку о переезде, и Диего снова выстреливает коронными аргументами в пользу отцовского особняка и снова вовлекает в свои отвлекающие нежности, но она лишь выпутывается из его объятий и портит всю атмосферу. — Нет, серьезно, — она умилительно сводит бровки домиком и приподнимается на локтях, заглядывая ему в глаза, — неужели ты сам не хочешь выйти и посмотреть, что находится за этим забором? — Очевидно, улица, — безынтересно отвечает Кракен, пожимая плечами и подкладывая руки под голову. Он явно не настроен на эти «революционные» разговоры, и всем видом показывает это. Ему и так тяжело сдерживать свою чрезмерную вспыльчивость, чтобы ни дай бог не обидеть Восьмую, а она сама вновь и вновь лезет на рожон. Адель фыркает и чувствует, как в душе начинает неприятно ворочаться раздражение. Сидеть сиднем на одном месте уже надоело просто до жути. Ей всего восемнадцать, и она слишком амбициозна и любопытна для четырех стен. Ну, пускай и не для четырех, а для нескольких кварталов богато обставленного особняка, но для юношеского максимализма этого всё же катастрофически мало. — Ты прекрасно понял, о чем я, — ворчит, и он устало прикрывает глаза. — И не уходи от разговора! Кракен тоже раздражается, хоть и старается держать себя в узде. Он слишком резко садится на кровати и на секунд восемь вылетает из реальности, ибо кровь отливает от мозга. Значит, он всё-таки есть, и это не могло бы не радовать, если бы не ситуация, которая шуток не предполагает. — Слушай, мы уже это обсуждали, нет? — Второй трет переносицу, пытаясь избавиться от неприятного головокружения. — И решили, что нас всё устраивает. Действительно, такое было, и не раз. Адель почти всегда соглашается с Диего, потому что его аргументы слишком весомые и точные, а у неё в арсенале сплошные «если бы», «может», «наверное» и «должно быть». Проще говоря, против его подкрепленной многолетним опытом практики она может выставить хлипкую теорию, и совершенно не нужно быть гением чтобы понять, кто выигрывает в этой битве. И всё же… — Ну ты же не собираешься просидеть здесь всю жизнь? — она выбрасывает из рукава последний козырь, и он, кажется, попадает прямо в точку. «Ну вообще-то, — думает Диего, — вообще-то, запросто.» Но говорить ей это нельзя, ибо она точно ни за что не успокоится. Поэтому приходится, скрепя сердце, играть по её правилам. — Ну…нет, — недовольно признает сквозь все ещё не сломленную гордость, — но… — Вот видишь! — Адель как обычно не дослушивает, и в этот раз это почему-то действительно злит его. Второй теряет тормоза, но ничего не может поделать. — Нет, не вижу! — он неожиданно для самого себя огрызается, но сразу же забывает об этом в новом приступе раздражения. — Ну, поздравляю! Значит, ты слепой! — язвит Восьмая в ответ, и в этот момент все Кракеновские предохранители слетают к чертовой бабушке. Взрывается с такой слепой мощью, с какой может только он, несмотря даже на то, что ситуация, в общем-то, совсем этого не требует: — Не слепой, представь себе! — он почти орёт, но даже не замечает этого. — Прекрасно вижу, как тебя тянет найти проблемы на жопу! Только, будь, блять, так добра, ищи их без меня! Я уже затрахался тебя отговаривать, так что иди хоть на все четыре стороны! Адель прямо-таки задыхается от возмущения и не сразу находится с ответом, но потом решает, что он не слишком-то и нужен. Она пронизывает раскрасневшегося Диего долгим ледяным взглядом и почти физически чувствует, как у него сводит скулы от этого холода. Молча встает, неестественно вытянувшись всей своей тонкой фигуркой, так же молча подходит к двери и, не оборачиваясь, бросает «на прощание»: — Я поняла тебя, номер Два. Эта фраза работает как ведро ледяной воды, и Диего сразу теряет весь свой пыл. Она никогда не называла его по номеру.***
Диего мучается угрызениями совести всю ночь. Осознает всё вылетевшее из его рта и ему мучительно хочется вырвать свой поганый язык. Он приходит к её запертой двери, стучится, просит прощения, кроет себя последними словами и щебечет что-то о бесконечной любви. Вспоминает даже то самое прозвище «Медок», хотя оно до сих пор отдается какой-то слишком приторной сладостью на языке. Восьмая всё равно не открывает, и он постепенно отчаивается в своих тщетных попытках, но что-то будто держит его у её комнаты, поэтому он продолжает тереться в коридоре, босиком на холодном паркете, и засыпает там же, на полу возле её двери. Он понимает, что что-то не так, когда она не открывает уже сутки, не выходит из комнаты и вообще не отзывается. Адель иногда склонна к обидам, но явно не к таким, и это настораживает его до предела. Выбивать дверь не хочется, но выхода другого напуганный до чертиков Кракен не видит. Поэтому, игнорируя вовсе наставления Пого, разбегается настолько, насколько позволяет узкий коридор, и со всей силы пинает ногой дверную ручку. Дверь натужно скрипит на петлях и врезается в стену с громким треском, и Диего с замирающим сердцем ступает в комнату. Второй ожидает увидеть там что угодно, но только не пустоту. — Какого… Дьявола? — выдавливает он, а после замечает распахнутое окно, раскрытый шкаф и неаккуратную кучку вещей на кровати. Сбежала. Что-то ёкает в груди в последний раз, а после обрывается и ухает в пропасть, и по спине пробегается неприятный холодок. Диего стоит в недоумении ещё минут пять, в голове впору запустить перекати-поле, потому что от шока у него не хватает возможностей даже на простое поддержание мысленной активности. Он даже не дышит какое-то время, пока тело не напоминает ему о необходимости кислорода. Кракен так по-детски растерян, что, переводя взгляд с пустой комнаты на также удивленного Пого, не может выдавить из себя ни слова. Он лишь как-то неразборчиво разводит руками, показывая то на окно, то на дверь, и глупо открывает рот, словно рыба. И молчит, собственно, как рыба об лёд. — Куда…где…как?.. — сипло верещит он, и по виду вовсе не скажешь, что это девятнадцатилетний парень, почти мужчина. Выглядит он скорее как шестилетний мальчик, которого обещали отвезти в Диснейленд, а привезли к дантисту. Диего вновь обретает способность более-менее разумно мыслить только через два часа безостановочных гляделок с пустой стеной, и первое, о чем он думает — Адель. Нужно её найти, вымолить прощение и вернуть обратно. Или последовать за ней — Господи, да он сделает всё, что угодно, лишь бы её найти. Поэтому он тайком покидает особняк в эту же ночь. Второй не имеет ни малейшего понятия, где искать Восьмую, и затея эта ему самому кажется столь же безумной, сколь смелой, но он не отступается. Вешать объявления о пропаже бесполезно, поэтому он ищет её сам, как может. Трижды приходит в литературный клуб, где она любила засиживаться, но там её ни разу не застает, а завсегдатаи утверждают, что не видели мисс Харгривз ещё с прошлой недели и лишь с виноватой беспомощностью поджимают губы. Он оставляет свой номер телефона и просит сообщить ему, если она появится, или же просто передать, что мистер Харгривз очень хочет связаться с ней, а желательно сделать и то, и другое. Надо сказать, на эту богадельню Диего надеялся больше всего, а потому неизбежно разочаровывается неудаче, но старается не падать духом раньше времени. Он обходит все её любимые кафе, пекарни, книжные магазины, лабораторию, в которой она работала и парикмахерскую, в которую ходила чаще всего, но Восьмая будто сквозь землю провалилась, и повсюду лишь недоуменно пожимают плечами. Кракен не отчаивается, и продолжает поиски с терпением, за которое его можно причислить к лику святых. Так проходит год. Диего регулярно пропадает из дома на целые недели, проводя их в разъездах, а после и вовсе съезжает в тесную каморку в боксёрском клубе. Он всё ещё ежедневно обзванивает все больницы, полицейские участки и, на всякий случай, морги, но единственной зацепкой, которую он получает за всё время, является то, что вроде бы как, вероятно, наверное, Клаус может быть осведомлен о местонахождении Адели. Это он узнает от Пого, который как-то невзначай говорит, что между Четвертым и Восьмой всегда были очень теплые и близкие отношения. Диего, естественно, тут же подрывается и мчится искать брата, но это оказывается немногим легче, чем найти саму девушку, ибо постоянного места жительства Клаус не имеет, образ жизни ведет ну слишком разгульный и периодически проводит такие себе каникулы в реанимациях и вытрезвителях. Тщетно, впрочем. Второй материт себя последними словами, вспоминая, что в списке экстренных контактов Четвертого не значится. Зато вспоминает, что значится Восьмая, поэтому его надежда разгорается синим пламенем. Кракен носится за Клаусом, как сумасшедшая фанатка, и нельзя сказать, что ему нравится подобное сравнение, но подходящего лучше он просто не находит, так что лишь фыркает, крепче сжимает руль уже довольно задрипанного долгими поездками авто, и снова пускается по неточному следу брата, но везет ему только спустя полгода, когда Второй уже начинает думать, что Четвертый окочурился где-нибудь в подворотне. Когда одним прекрасным вечером Диего чуть ли не на полном ходу сбивает какого-то полумертвого нарика, он и не подозревает, что совершенно случайно находит человека, на котором вот уже полгода клином сходится его жизнь. Поначалу радости нет предела и с плеч будто сваливается гора. Восьмая кажется ему ближе, чем когда-либо раньше, и что-то в груди расцветает, как букет пресловутых роз, а бабочки в животе, как выясняется, вовсе и не передохли, а просто впали в спячку до лучших времен. Однако радоваться ещё критически рано, ибо Клаус накурен просто в слюни, и Второму не удается вытянуть из него ни единой адекватной фразы, как он ни бьется. Поэтому он закидывает брата в машину и везет в свою заветную каморку. С утра, правда, ситуация не становится принципиально лучше. Клаус уже может передвигаться самостоятельно и не блевать хотя бы пять минут кряду, но к серьезным разговорам ещё катастрофически не готов, так что Диего вновь теряет драгоценное время, которого уже и так потрачено слишком много, и образ Восьмой снова машет ему ручкой. — Мужик, чего тебе от меня надо? — бормочет Четвертый, когда Второй снова пристает к нему с расспросами. — Говори медленнее, окей? — Адель, где Адель? Восьмая где? — на грани срыва повторяет он в сотый раз, молясь, чтобы в этот раз информация таки дошла в прокуренный мозг. Клаус молчит где-то секунд тридцать, потом расплывается в идиотской полупьяной улыбке, тянет благоговейное «а-а-а-а-а», и выдает: — Адель, говоришь? Святая женщина, знаешь? Обожаю её. Так божественно готовит куриный бульон, просто блеск. А ещё каждый раз пускает пожить, когда совсем идти некуда. И она така-а-ая ласковая, что… — Пожить?! — Кракен ошалело подскакивает и вцепляется руками в плечи брата, непроизвольно начиная трясти его. — Ты знаешь, где она живет? Четвертый пугается и тушуется, всё бубнит что-то невразумительное, и Диего встряхивает его сильнее. — Знаю. То есть нет. То есть как бы да, но нет. Но в целом да, хотя это неточно. Ну ты понял, в общем. Ни черта он, естественно, не понимает и уже почти выходит из себя, но держит себя в узде — однажды его вспыльчивость уже подложила ему свинью, и второй раз давать такой шанс он не собирается. Поэтому выдыхает и спрашивает: — Это что вообще значит, мать твою? — Ну знаешь, — Клаус начинает активно и слишком уж театрально жестикулировать, — я знаю, как у неё дом выглядит изнутри, как дойти до спальни или ванной и всё такое, но дорогу не покажу, уж извиняй. Я и сам не знаю, как туда прихожу. Диего разочарованно отпускает брата, и тот обмякает на его постели, едва ли не мгновенно засыпая. Внутри разрастается разочарование. Он был так чертовски близок, но все снова пошло прахом, и это выбивает воздух из груди. Второй закрывает лицо руками и плачет от отчаяния. Впервые в жизни.***
В ночь, когда умирает Монокль, исполняется ровно десять лет с момента, когда жизнь Диего официально пошла по одному месту. К Восьмой он так и не остывает, но таких ярых попыток найти её больше не предпринимает, потому что уже давно прочесал почти весь долбанный штат и разве что не залез в каждую мусорку. Он всё ещё периодически обзванивает больницы, участки и морги, но это уже скорее привычка, и он ни на что особо не рассчитывает. На похороны ехать он не хочет, но совесть всё-таки берет свое — старик, как никак, был их отцом. Неродным и, откровенно говоря, дерьмовым, но отцом. Надо же отдать хоть какую-то дань уважения. Он подъезжает к зданию академии и с болезненной резью в груди заключает, что ничего не изменилось с момента его последнего здесь пребывания. Разве что петли калитки чуть-чуть приржавели, но это так, мелочи. Все уже в сборе, когда Диего заходит внутрь. Не то, чтобы он когда-либо отличался любовью к своей семье, но все же рад видеть их всех. Лютера, спешно свернувшего подготовку к следующей миссии на Луне, Элиссон, приехавшую со съёмок, Ваню, хоть она и обычная. Да он рад даже Клаусу, который неведомо как выкроил время между своими приходами. И… Второй внезапно замечает на кухне ещё одну фигуру, и у него перехватывает дыхание, а ноги кажутся ватными. Восьмая тоже замечает его, и пару секунд они молча смотрят друг на друга, после чего она быстро скрывается в одном из многочисленных арочных проходов. Диего кидается за ней с бешено колотящимся сердцем и бежит так быстро, как не бегал ещё никогда. Сегодня у нее не получится сбежать. На каблучках бежать по лестнице крайне неудобно, поэтому разрыв между ними катастрофически быстро сокращается с четырех лестничных пролетов до двух. Он перепрыгивает по три-четыре ступеньки за раз и трепещет всем телом, ведь он впервые за десять лет настолько близко к ней. Осознание этого заставляет темнеть в глазах, и чувства накатывают на него с новой силой, но Кракену важно оставаться в сознании. Он настигает её на крыше, когда бежать ей уже некуда. Подходит медленно, не сводя взгляда с потупленного лица, и по телу разливается эйфория, прямо как тогда, в их первую ночь. Сердце колотится теперь где-то в ушах, и ноги от волнения сгибаются плоховато, а руки немеют, но ему всё равно. Диего очень хочет накричать на неё. Выплеснуть всё отчаяние, что преследовало его все десять лет, бессильную тоску и ярость, боль, в конце-то концов. Но в итоге, когда он делает последний шаг и оказывается рядом с ней, голова совершенно отключается и он забывает все гневные тирады, составленные за эти годы. Он лишь резко прижимает её к себе и обнимает едва ли не до хруста ребер. Зарывается лицом в её медовые кудри, пряча там слезы и снова вдыхая её запах. Шепчет какой-то невнятный бред, в котором слишком часто фигурируют «наконец-то», «прости» и «люблю», и невозможно разобрать что-то ещё. Он вздрагивает всем телом, когда чувствует, как её руки неуверенно обнимают его в ответ, как она расслабляется и прижимается к его груди. Вот так просто, как будто и не было этих проклятых десяти лет. Второй уверен, что он сейчас расползется по швам от нахлынувших чувств, и что сейчас он даже счастливее, чем в тот день, когда он впервые признался ей. Да, он знает, что будет непросто начинать почти всё сначала. Знает, что теперь ему придется лучше держать язык за зубами, и что они больше не подростки, так что и отношения у них будут серьезными, а не как раньше. Знает, что как раньше-то и не будет ни в одном плане, но пока она рядом, ему всё равно. Пока она любит его, он перешагнет через любую преграду и достанет любую звезду с неба. Пока он понимает, что она чувствует то же самое, для него не существует никаких трудностей. Ему вполне достаточно этого понимания. И ей тоже.
