Яд

Эрик бесшумно покинул их с Кристиной постель и также бесшумно прокрался на кухню. За окном уже давно ночь, в доме тишина. Совсем недавно, всего неделю назад, Густав, их с Кристиной чудесный сын, склонил весь Париж на колени, показав всю силу и красоту своего мастерства, своего владения музыкой на пианино. О его таланте теперь знают все. Эрик открыл шкафчик и вынул оттуда небольшую и почти неприметную склянку с прозрачной жидкостью, что не имеет ни запаха, ни вкуса. В тот день Эрика взяла зависть к собственному сыну, зависть того, что он не может вот так просто выйти к публике, показать свои таланты и быть признанным. Всего лишь одна капля в его чашку, и всё. Вся любовь и внимание Кристины снова перейдёт к нему, всё будет, как было, у Густава просто мгновенно откажет сердце, что иногда случалось в других семьях. Немного взболтав яд в руке, Эрик вздрогнул от того, что сам же чуть не сотворил с собственным сыном. Он вспомнил, как впервые держал новорождённого Густава на руках. Эрик сел к Кристине на кровать, не в силах перестать лить слёзы счастья, что с головой накрыло его. Он прижал к себе маленький и спокойный свёрток со всей любовью и нежностью, с трудом веря в то, что в этом идеальном, красивом ребёнке есть не только частичка любимой Кристины, но и его, Дьявола, Живого Трупа. Эрик чувствовал, как девушка гладит супруга по спине, но не видел, насколько она была довольна и счастлива в этот момент, устало опираясь спиной о подушки. В этот момент девушка чувствовала, что создала такую же семью, какая была у её родителей. Маленький Густав видел отца без маски, но улыбался и тянул к нему свои крохотные пухлые ручки, отчего Эрик заплакал ещё сильнее. И после, когда он подрос, для Эрика каждый раз было счастьем, знать, что его сын может и хочет цепляться за его штанину, если его что-то напугало, брал за руку без перчатки и любил быть у отца на руках. — Папа? Ты хотел отравить меня? — спросил внезапно появившийся на кухне Густав, но спокойно, без паники в голосе, что удивило Эрика. Мужчина убрал склянку подальше от глаз сына, что сияли лазурью, как у Кристины. Даже если Густав не был напуган, он отвёл взгляд и шагнул назад. Цвет волос у пятнадцатилетнего мальчонки такой же, как у Эрика, чёрный, словно ночь, и одна непослушная прядка упала ему на лоб. — Густав… это… шальная мысль… -Эрик попытался хоть что-то ответить, но так и застыл, стоило сыну пробормотать: — Я тоже… собирался отравить тебя. Если бы это сказал кто-то другой (кроме Кристины), Эрик бы ничуть не удивился. Ведь все хотят убить демона. Но сын, его Густав, что любит его. — П-почему? — неестественно тонкие губы двигались с трудом. — И ты ещё спрашиваешь? Ты? Папа, ты тот, чей талант я никогда не смогу превозмочь. Сколько не пытаюсь, до тебя мне всё равно далеко. Ты даже не представляешь, как мне противно, когда меня называют талантливым! Нет, не потому, что я вынужден скрывать, кто мой отец, а потому, что они не знают, что я в сравнении с тобой вовсе не талантливый, я могу не так много, как ты. Не настолько, и так никогда не будет. И я подумал… что если бы тебя не было… — Густав заплакал, чего не было с пяти лет, теперь уже глядя на отца. — Но папа… Я люблю тебя… Я помню, что полюбил музыку в тот день, когда увидел, как ты самозабвенно исполняешь мелодии на пианино, — почувствовав собственную вину, мальчонка вытер слёзы одним движением, продолжив. — Я всегда восхищался тобой, папа. И восхищаюсь сейчас. Я рад и горд быть твоим сыном… Прости, что я чуть не… — Густав всхлипнул, слёзы полились опять. — У меня тоже это была лишь шальная мысль, ужасная шальная мысль. Я не хочу, чтобы ты был мёртв, — последнюю фразу он прошептал, не глядя на отца, но сказано это было от всего сердца. Эрик, на которого внезапно свалилось такое откровение сына, поначалу не знал, как реагировать, после чего подошёл к Густаву и обнял его, тоже заплакав. Они что-то шептали друг другу, расслышать можно было только: — Мама не должна об этом знать. Но они оба никогда не узнают, что в эти минуты Кристина стояла за дверью и слышала их.