Сказочная тайга

Наутро Валя чувствовала себя разбитой, во сне ей виделись мертвые птицы и Доценко в одних трусах, попавшийся в птичью ловушку. Она вышла на улицу, стараясь не разбудить соседок — общаться с ними у нее не было никакого желания. У входа в лабораторию она встретила Артемия Михайловича. У него был сумрачный, недовольные вид. — Образцова, почему опаздываем? Семь пятнадцать на часах, — сухо сказал он, но смотрел куда-то мимо. Словно ему было неловко. — Извините, Артемий Михайлович, — глухо отозвалась Валя, рассматривая его лицо с ввалившимися от недосыпа глазами, что сразу прибавляло ему лет. — Сегодня будем сибирских зябликов собирать. И кольцевать. Нужно все силы на это бросить в ближайшие дни. У них как раз сейчас сезон активного гнездования, — сказал Доценко и повесил на дверь потрепанное фото этой птицы. — До обеда ты обходишь ловушки, а потом будешь мне в лаборатории помогать. — Хорошо, — кивнула Валя, воодушевившись тем, что они вместе будут работать сегодня. — Надо не ударить в грязь лицом перед коллегами из Ленинграда. Профессор Гершензон и Инесса будут присутствовать. От этих слов вся Валина радость улетучилась. В голосе Доценко ей послышалось возбуждение и предвкушение, и они явно не относились к их совместной работе в лаборатории. Неужели он смог так быстро забыть их разговор на кафедре? Свой подарок? Неужели эта вертихвостка, эта облезлая трясогузка смогла так вскружить ее любимому профессору голову? Еле сдерживая слезы, Валя бросилась к выходу со станции. Навстречу ей шли аспиранты и студенты, она их тут же отчитала за опоздание и передала им указания Доценко. Сеня и Вадик предложили ей пойти с ними в тайгу, но она отказалась. Ей хотелось побыть в одиночестве. К тому же, было видно, что предложение Вадика пойти с ними Сеня не оценил. Он вообще предпочитал общаться только с Вадиком, у него и в институте других товарищей больше не было. Они как познакомились на первом курсе в шахматном кружке, так и не расставались, вместе ездили на все соревнования юных шахматистов, в экспедиции, и даже к зубному ходили вместе — Сеня боялся боли, и Вадик его морально поддерживал. Валя им завидовала. Она вышла со станции и пошла по знакомой тропинке в тайгу. Станция была огорожена колючей проволокой по периметру нескольких квадратных километров, чтобы обезопасить ученых от крупных хищников. Мелким такая преграда была не страшна. Валя иногда выбиралась и за пределы ограждения, но уходить далеко боялась — а вдруг встретишь медведя? Впрочем, сейчас она об этом не думала, когда выходила из скрипучей калитки в глухую тайгу. Ей было все равно, если ее задерет хищник. Зачем жить, если твой любимый профессор забыл о тебе и увлекся какой-то профурсеткой? Если тот, кем она неизменно восхищалась, предал свои идеалы и слушает по ночам джаз? А что дальше? Предательство родины? Вернувшись на станцию после обеда, Валя несла несколько живых, но уже полупридушенных сетью зябликов. Это были упрямые птицы, они рвались на волю даже ценой собственной жизни. Среди ученых даже ходила дурная шутка, что зяблики — это диссиденты среди птиц, ведь они рвутся перелететь через океан и зазимовать в Неваде. Валя их за это не уважала. Ей было совершенно непонятно, что гонит этих птиц в какую-то выжженую солнцем пустыню на краю света, когда в Советском Союзе есть такие прекрасные и теплые края как Киргизия или Туркмения? Там ведь тоже жарко и засушливо. Она понимала, что объяснить это зябликам нельзя, да и вообще эти мысли глупые и недостойные ученого, но ничего не могла с собой поделать. Ей казалось, что перелетные птицы, зимующие в капстранах, немножко предатели, и потому она даже диплом писала по тем видам, что остаются зимовать в тайге. Вот это настоящие советские птицы, считала Валя, они не боятся холода, голода и трудностей, и о них надо писать не только дипломные работы, но и научно-популярные статьи, чтобы граждане тоже проникались к ним уважением. В лаборатории профессор Доценко уже приступил к кольцеванию, он бросил на Валю недовольный взгляд и продолжил молча устанавливать кольцо на лапку верещащего от страха зяблика. Пассатижи хрустнули, птица жалобно пискнула, перекушенное кольцо упало на пол. — Ешки-матрешки! — воскликнул профессор, вытирая окровавленную руку о камуфляжные штаны. — Возьми из моего домика чемодан с инструментами. Я забыл его, и теперь мучаюсь тут с этой дрянью. Кто вообще собирал оборудование в экспедицию?! — Я, — тихо сказала Валя, грустно глядя на трепещущего на столе зяблика с поврежденной ножкой. — Оно и видно. Черти что для работы взяли! — возмутился Доценко, пошарил в кармане, нашел ключ и бросил его Вале. — У двери стоит чемодан. Принеси сюда. Она поймала ключи, развернулась и, глотая слезы, пошла в домик профессора. Уже второй день ей казалось, что она спит и видит дурной сон. Но все эти мысли улетучились, когда, зайдя в дом, она включила свет и огляделась. Обстановка хранила следы вчерашней вечеринки: на столе — недопитая бутылка армянского коньяка, открытая коробка конфет «Птичье молоко», кровать не заправлена. Именно это обстоятельство особенно остро ее задело. Неужели здесь вчера что-то было между Доценко и этой ужасной Инессой? Но ведь тут был еще профессор Гершензон! Как это возможно? Валя решила проверить кровать. Под подушкой она обнаружила нечто, что надолго заставило ее застыть на месте. Там лежал черный кружевной лифчик с поролоновыми вставками! И он явно не был пошит на советской фабрике. Такую пошлость в нашей стране не выпускают. Валя приподняла двумя пальцами находку и понюхала. От лифчика пахло духами, явно иностранными. Советские духи Валя бы узнала! Это была точно не бабушкина «Красная Москва» и не мамины «Быть может», которые она бы сразу почуяла, — ну и все остальное, что продавали в галантерейных магазинах, этот запах точно не напоминал. Это был запах порока и разврата — сладкий, душный, с нотками какой-то животной похоти. Наверное, там был мускус. Валя как зоолог его уже нюхала, и ей он никогда не нравился. Итак, здесь вчера творился разврат! Это было ясно как день. Но как это могло быть правдой? Неужели они втроем этим занимались? Это ведь невозможно! Так никто не делает. Люди занимаются «этим» только наедине и в темноте, а свет тут вчера горел. Если только профессор Гершензон задремал, и эти двое его погасили… А, может, задремал профессор Доценко, а ленинградцы просто не смогли удержать в узде свои низменные страсти? Валю на секунду утешила эта мысль, а потом она подумала, что вообще все могла неправильно понять. Доценко здесь жил всего пару дней, и, возможно, этот лифчик лежал тут еще раньше. А профессор по своей ученой рассеянности мог его не заметить. Валя лихорадочно продумывала в уме варианты развития событий, пока не поняла, что все еще держит в руке лифчик и что он слишком тяжелый. Даже для поролонового. Она внимательно его рассмотрела и вдруг обнаружила тонкий проводок, ведущий вглубь этого кружевного безобразия. Прослушка! Не может быть! Зачем кому-то прослушивать профессора-зоолога?! Хотя, мало ли, что придет в голову этим шпионам? Может, они воруют их открытия в области зоологии и выдают за свои? Кто их знает, чем они в этих капстранах занимаются? И тогда логично, что лифчик лежит тут под подушкой не первый день, и, возможно, шпион подслушал вчерашние разговоры Доценко с гостями из Ленинграда. Да и мало ли что он мог подслушать! Вернее, она. Оставлять эту находку в доме профессора было опасно. Валя, превозмогая брезгливость, свернула лифчик и запихала его в карман своей куртки. Улику надо надежно припрятать. И самостоятельно докопаться до правды. Доценко она говорить о находке не хотела. Во-первых, потому что после вчерашнего не могла с ним спокойно разговаривать. Во-вторых, потому что хотела сначала разобраться в происходящем. Вываливать на Артемия Михайловича свои подозрения без доказательств глупо, он может неправильно ее понять, а еще — разволноваться. У него слабое сердце, его надо беречь. Она уже почти вышла из домика профессора, когда вспомнила, что ее послали сюда за пассатижами. Обнаружив ящик, она взяла инструменты, закрыла дверь на ключ и отправилась в лабораторию. Проходя мимо бани, Валя огляделась, достала свою находку и спрятала ее среди дров, на самом дне, чтобы до нее не добрались. Здесь у шпиона не будет возможности записать какой-то важный разговор. Вернувшись в лабораторию, Валя застала профессора недовольным: ее слишком долго не было. Правда, его настроение быстро изменилось, когда Доценко увидел Инессу. Она пришла без профессора Гершензона и улыбалась так лучезарно, что Валю чуть не стошнило. — Иди в тайгу, Образцова, — бросил ей Доценко. — Толку от тебя тут немного. А мы с Инессой… — Рудольфовной, — подсказала та. — …С Инессой Рудольфовной пару опытов вместе поставим, — продолжал Артемий Михайлович, глядя на ту, как кролик на удава. Валя выбежала из лаборатории и едва снова не отправилась за ружьем. Но потом подумала, что у этой противной Инессы грудь совсем маленькая. Ее, считай, нет совсем. А тот черный лифчик был довольно большим в чашках. Не таким, как если бы предназначался для Вали, — ее грудь была действительно большой. Но и эта худая, как цапля, профурсетка в нем бы утонула. Словом, нельзя было рубить с плеча и обвинять профессора в том, что он с этой Инессой чем-то занимался. Надо было проверить и удостовериться. Она побежала к бане и нашла свою спрятанную находку. Развернув, она поняла, что не ошиблась. Размер другой. Значит, шпионом была не Инесса, или не только она. Валю обуял ужас — оказывается, в этом тихом уголке советской науки прячется как минимум один шпион, и, возможно, у него есть сообщники. Что же это получается, враг совсем близко?! Возможно, на расстоянии вытянутой руки! А что, если ее соседки по комнате? Они обе такие противные и явно не верят в идеалы коммунизма так, как верит в них Валя. А значит, их легко мог завербовать идейный враг! Единственный способ проверить свои подозрения — это опознать шпиона по груди! Валя внимательно всматривалась в лифчик, укладывала туда руки, чтобы прикинуть объем. На себя это мерить она не стала бы. К счастью, сегодня в бане как раз был девичий день, и можно было увидеть там большинство обитательниц станции без белья. Такую возможность нельзя упускать! Она еще раз рассмотрела лифчик и вернула на место между поленьями. Предстояло опять идти в тайгу, и, хоть Валя любила там бывать, сейчас ей было тошно туда отправляться, когда Доценко в таком святом месте как научная лаборатория кокетничает с этой девицей. Бабушка бы на это сказала, что та его приворожила. Валя была комсомолкой и в приворот не верила, но объяснить поведение любимого профессора можно было только вмешательством тайных сил. Потому что поверить в то, что Доценко и правда нравится эта худая, бледная Инесса с выбеленными волосами и накрашенным лицом, было очень сложно. Он ведь всегда ценил естественность — трудовой загар, крестьянскую дородность и румянец во всю щеку, как у колхозниц с агитплакатов. У Вали все это было. К тому же ей было двадцать два года, а этой Инессе не меньше двадцати пяти! Может, поэтому она в него так вцепилась — пытается выйти замуж, пока не поздно. Правда, с таким поведением ее не то что замуж, на работу брать не должны. Валя думала обо всем этом, идя по еле заметной тропке вглубь тайги. Тут ей в нос ударил запах разложения. Она поискала источник запаха, но не нашла. Тогда она сошла с тропинки, стала шарить по кустам и чуть не упала в яму. Над ней летал рой мух. Ее чуть не стошнило от вони. Валя заглянула внутрь и увидела груду мертвых зябликов. Словно кто-то их нарочно убил и выбросил тут. Но ведь утилизировать мертвых птиц надо совсем по-другому! Инструкция же есть. Неужели ее студенты поленились донести птиц до станции? И почему их так много? Превозмогая дурноту, Валя наклонилась и попыталась разглядеть мертвых птиц поближе. В глаза ей бросилось то, что на их лапах были странные кольца — явно не такие, какими кольцевали на их научной станции. Валя достала одну из мертвых птиц и срезала кольцо. Оно оказалось массивным и совсем не похожим на те, что ставили на их станции. Советские ученые использовали легкий сплав латуни, который не причинял птицам вреда, а тут кольцо весило грамм двадцать, что для хрупкого зяблика равнялось пудовой гире. Неудивительно, что их тут так много погибло. Валя еще раз внимательно рассмотрела кольцо, там не было никаких букв или прочих меток, и это было вдвойне странно. Она оторвала прут и пошевелила гору птичьих трупов, оттуда вырвалась еще одна стая мух, зашевелились черви. Валю опять чуть не стошнило, но она все-таки нашла несколько птиц с кольцами ее института, а на некоторых были и те, и другие метки. И это было особенно странно. Хотя, если подумать, этих птиц могли ловить не только на этой станции, но и на какой-то другой. Их ведь немало по всей Сибири и Дальнему Востоку. Валя срезала несколько колец с трупов зябликов и положила в карман. Потом она повязала над ямой белый носовой платок как опознавательный знак. С этой трупной ямой нужно было разобраться! Не дело устраивать такое безобразие так близко от научной станции. Иначе чем советские ученые отличаются от первобытных людей, стойбища которых находят по костям животных?