Часть 1
10 февраля 2021 г., 09:40
Иногда Чжун Ли задаётся вопросом, нормально ли то, что он, глядя в лицо убийце, видит перед собой всего лишь обыкновенного парня.
Цена бессмертия высока, она сопровождается тысячелетиями познания, любви и потерь – их неизбежным циклом. Цена знания ничуть не меньше, ибо невежество легко можно приравнять к блаженству, когда в твоём титуле есть звание бога войны. Забыть, отбросить зияющую печаль, которая следует по пятам за кровопролитием, – это благословение, но когда ты бессмертен и видишь вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими они были когда-то, какими стали и какими будут в будущем, знание превращается в бремя, которое ты вынужден влачить.
Чжун Ли не жалуется и никогда не собирался начинать. Он – бог, а боги не должны воспринимать обыденные вещи так, как это делают люди. И с этим знанием приходит ответственность. Большинство вещей, существующих в мире и имеющих в нём какую-то длительность, часто настолько тесно связаны друг с другом, что отнять одно означало бы обличить неполноту другого – ещё одна истина, которую он познал для себя за годы своих странствий.
Поэтому он не должен смотреть в лицо одиннадцатому из Предвестников Фатуи и видеть Тарталью, не видя при этом Чайльда, Аякса или непостижимую тьму, которая скрывается внутри этого человека, но каждый раз, когда дело доходит до него, все правила, всё, что «должно быть» и «не должно быть» сливаются в нечто третье, растворяясь в том, что просто есть.
Но, опять же, Чайльд никогда не был тем, кто живёт по правилам, которые не являются его собственными. И это ещё одна вещь, которую Чжун Ли непостижимым образом всегда о нём знал.
Здесь, в глухой ночи, Чайльд появляется в дверях ритуального бюро «Ваншэн», глядя на Чжун Ли бессловесной, усталой улыбкой. Это зрелище не чуждо для Архонта; шрамы, блестящие рубцами на местах открытой кожи, одежда, покрытая слоем грязи и крови. Но сегодня ночью, в сияющем лунном свете, Чжун Ли не может не думать о том, что Тарталья выглядит чуть более неземным, чем когда-либо до этого.
– Проходи. – Приглашение привычно, как и распахнутая дверь. Хотя они оба знают, что Чжун Ли никогда не смог бы захлопнуть её перед лицом Чайльда, в каком бы состоянии тот ни пришёл к нему, это не мешает Архонту удивиться, увидев, как слабо опускаются чужие плечи, когда он косвенно, но всё же обозначает, что «да, я, возможно, не знаю, чем ты только что занимался и почему ты в таком состоянии, но у тебя всё ещё есть своё место здесь, в любое время суток».
В глазах Чайльда мелькает что-то, слабо похожее на облегчение, но Чжун Ли не уверен, не принял ли он его за нежность.
Тарталья делает шаг вперёд, бормоча нечто вроде «спасибо». Его заметно шатает – едва переступив порог, он почти спотыкается и остаётся стоять на ногах только благодаря быстрым рефлексам Чжун Ли. Чайльд в ответ на это только низко усмехается – но это один из самых отчаянных и пустых смешков, которые Архонт когда-либо слышал от него. Что уже говорит о многом, учитывая факт его долгого и древнего бессмертия.
Чжун Ли перекидывает руку Чайльда через своё плечо – знает, что кровь, которая запятнала и практически насквозь пропитала ткань чужой одежды, теперь испачкала и его собственную рубашку, но ему не нужно спрашивать, чтобы знать, что сегодня она, в отличие от всех предыдущих ночей, принадлежит Тарталье.
После посещения ванной комнаты Чайльд всё ещё выглядит таким же потрёпанным, каким и пришёл в бюро, но, по крайней мере, явно не настолько истощённым. Когда они смыли кровь, стало легче разглядеть, как грубо выглядят раны на чужой коже – необычное зрелище для того, кто привык покидать поля боя с победой. Затем, когда Чжун Ли готовит Тарталье суп из бамбуковых ростков, когда они разговаривают, как и обычно, когда Чайльд убирает посуду, Чжун Ли делает вид, что не замечает, как тот вздрагивает каждый раз, когда ему приходится наклоняться, чтобы взять ложку с супом губами.
– Не спрашивай, Чжун Ли, – просит Тарталья, потому что Архонт всё равно всё видит, и Чайльд понимает, когда это происходит. Но подобное случалось достаточно часто, чтобы превратиться в рутину, сворачивающуюся клубком между ними. Луна изменила свою форму бесчисленное количество раз, прежде чем «сяньшэн Чжун Ли» превратился в просто «Чжун Ли».
– Ты же знаешь, что я никогда не требую от тебя рассказывать то, о чём ты говорить не хочешь.
– Спасибо. – Тарталья улыбается, а потом снова морщится, и на этом их короткий разговор заканчивается.
Всё бывает в первый раз, но тогда случайность превращается в последовательную цепочку. И чтобы это случилось, должно быть множество «после».
Чжун Ли никогда не удивляется, когда происходит нечто подобное, независимо от того, исчезает ли Чайльд на три месяца и появляется израненным, или просто приходит на порог бюро через день целую неделю подряд. Каждый раз Чжун Ли не спрашивает, почему тот поступает именно так, и Тарталья, кажется, принимает это как признание отсутствия внятного ответа со своей стороны. Каждый раз они только и делают, что разговаривают. Иногда об Итэре, иногда о старом друге Архонта и по совместительству пропитом алкоголике из Мондштадта, иногда о Фатуи, а иногда вообще ни о чём конкретном.
– Я сегодня наткнулся на чертовски красивый самородок кор ляписа и подумал о тебе, – тянет Чайльд, хотя дымка боли, застилающая его лазурные глаза, никуда не девается. – Я взял его себе на удачу! Вот, можешь забрать.
Тарталья протягивает ему золотой в искусственном свете минерал, и Чжун Ли принимает его на ладонь. Под лампой, освещающей гостиную, он сияет и излучает слабое тепло, разливающееся от кончиков пальцев к самому сердцу.
Чжун Ли невольно задаётся вопросом, не мерещится ли ему это на старости лет. Или, может быть, он просто размяк.
– Ох? – тихо выдыхает он, внимательно разглядывая минерал под пристальным взглядом Чайльда. – Тогда не было бы разумнее держать что-то столь ценное при себе? Почему ты отдал его мне?
– Потому что я нашёл два таких, – достав из кармана второй, практически идентичный первому кристалл, Чайльд усмехается, прежде чем продолжить: – Если мы оставим себе каждый по одному, значит, мы сможем разделить удачу на двоих, верно?
– Возможно. Я никогда не слышал, чтобы минералы, подобные этому, выступали в роли талисманов, но если ты так говоришь, то я полагаю, что так и есть, – задумчиво отзывается Чжун Ли.
– Конечно же так и есть, Чжун Ли. Он ведь привёл меня к тебе сегодня, не так ли? – смеётся Чайльд, прежде чем подняться с места.
Они смотрят друг на друга слишком долго, чтобы это было чем-то непреднамеренным, но дискомфорт не наступает. Во взгляде Чжун Ли – спокойное ожидание, в то время как в глазах Тартальи плещется чувство, которое даже божество, живущее на этой земле дольше, чем существуют горы, изрезавшие Ли Юэ, не может расшифровать.
– Чжун Ли?
– Да, Чайльд?
– Могу я тебя поцеловать?
В конце концов, Чжун Ли – бог. Он не должен испытывать эмоции так же, как это происходит у обычных людей, он не должен ощущать такую чертовски сильную печаль и отчаяние, глядя на что-то столь недолговечное, смотрящее на него с тем лихорадочным напряжением, которое присуще только человеческому существу. Для бессмертного такие глубокие чувства, свойственные людям, не могут быть постоянными. Потому что нести горе сожалений в течение многих лет, десятилетий, столетий и тысячелетий тяжелее, чем могло бы показаться.
Но это ведь Чайльд, который разбивает все предположения о себе вдребезги, куда бы ни пошёл, Чайльд, который превращает правила, законы и саму природу в ничто, оставляя только саму суть. Если и есть человек, которого не волнует мнение Вселенной и который делает только то, что хочет сам, то это Тарталья.
И прямо сейчас, находясь лицом к лицу с желаниями этого убийцы, который предстаёт перед богом в образе самого обычного парня, Чжун Ли понимает как никогда, что Чайльд угрожает ему – угрожает лишить его отрицания того, что происходит между ними, чтобы оставить только то, что есть на самом деле, – нечто настолько опустошительно прекрасное, чем он никогда не был и никогда не смог бы стать.
Тарталья хочет, чтобы Чжун Ли почувствовал себя человеком. Может быть, Чжун Ли хочет позволить ему это.
Поэтому он делает глубокий вдох, а затем отвечает ему простым «да», не отводя взгляда.
На мгновение глаза Чайльда широко распахиваются в удивлении, но он быстро берёт себя в руки. Между его бровями появляется противоречивая морщинка, когда он подходит к Чжун Ли с другого конца стола, лишая их обоих последней границы, и ловит чужой немигающий взгляд.
В конце концов, Чжун Ли бессмертен, а время всегда было роскошью, предназначенной для таких, как он. Но прямо сейчас оно, растекаясь между ними, замирает; или, по крайней мере, замедляется, когда он наблюдает за тем, как океаны, вскипающие в глазах Тартальи, несут в своих волнах гораздо больше боли и печали, чем следовало бы парню его возраста.
Чжун Ли знает, что то, что они собираются сделать, безумно, но всё ещё не может вспомнить ни единого случая, когда хотел бы чего-то настолько сильно, как хочет сейчас сделать хоть что-то, чтобы стереть всё то, что беспокоит этого парня.
Чайльд тянется к его руке, но чужая ладонь оказывается холоднее, чем Чжун Ли ожидал. Сначала их разделяет метр, затем пятьдесят сантиметров, десять, пять – и когда Чжун Ли начинает осмеливаться предвкусить то, что вот-вот должно произойти, Тарталья отстраняется, не дав их губам соприкоснуться.
Всё, что он оставляет после себя, – это отзвук печального смеха, эхом отражающийся от стен, и Чжун Ли, чей взгляд и выражение лица не меняются ни на йоту.
– Когда-нибудь, Чжун Ли, – говорит ему Чайльд, глядя на него с лёгкой улыбкой. Теперь, снова находясь на расстоянии, он выглядит гораздо, гораздо меньше, чем Архонт запомнил для себя.
– Безусловно.
Чжун Ли не разочарован, не так, как мог бы быть человек намного моложе него, но в его сердце всё равно застревает саднящая боль, которая осталась от воспоминания находящегося в дюйме от него Тартальи. Внутренне это ощущается так, будто бы он наблюдает, как Чайльд дрейфует в море противоречий, и каждый раз, когда Чжун Ли пытается сказать ему что-то вроде «нет, не уходи туда, где я не смогу за тобой последовать», его голос заглушается какофонией посторонних звуков.
– Расскажешь, что тебя беспокоит, Чайльд?
Вопрос, кажется, заставляет Тарталью опешить, но Чжун Ли не может осуждать его. Потому что видит, как тот сначала инстинктивно отшатывается, но затем всё же позволяет себе расслабиться. Покачав головой, Чайльд вздыхает.
– Нет, не думаю. Я не знаю, с чего начать.
– В таком случае, чем я могу тебе помочь? – продолжает давить Чжун Ли.
Только заметив удивление в выражении лица Тартальи, Архонт понимает, что повысил голос, чего не делал уже давно. Но, как оказалось, разочарование без его же ведома копилось в нём слишком долго, и здесь, перед сломанным юношей, бессмертный бог впервые задался вопросом, а какой вообще смысл в его божественности, если он может только стоять в стороне и смотреть, как тот ломает себя ещё больше.
Чжун Ли мог бы спросить Чайльда об этом, но предпочитает проглотить резкость. Вместо этого он повторяет, уже гораздо мягче, но всё с тем же открытым отчаянием:
– Что я могу для тебя сделать?
– Ты можешь ждать меня здесь.
– Я уже делаю это.
– И этого более чем достаточно, Чжун Ли. Это больше утешения, больше, чем понимание того, что если я уйду и буду сражаться, то смогу вернуться. Что я ближе к тому, чтобы вернуться домой, к тебе. Это то, что только ты можешь дать мне. Ощущение безопасности, – просто отвечает Чайльд, покачивая на ладони кристалл кор ляписа.
Домой.
Они оба прекрасно понимают, что уже пересекли границы, которые теперь кажутся слишком пугающими, чтобы даже думать об этом, но Тарталья, сидящий перед Чжун Ли, ловко вдыхает в их преодоление смысл и истину, подкрепляя словами, давая тому, что происходит между ними, имя. Что бы это ни было – для него это дом, место, куда можно вернуться; и это не Снежная и Царица, которым принадлежит его верность.
– А что, если я захочу сделать больше?
Через несколько секунд после этих слов выражение лица Тартальи становится беззаботным и озорным – таким, каким его по большей части знает Чжун Ли.
– Тогда ты можешь подумать о том поцелуе, который обещал мне.
Если он уже осмелился зайти так далеко, то кто такой Чжун Ли, чтобы требовать от него большего?
Когда на утро Чайльд исчезает из бюро, Архонт молится за него. Пусть звёзды хранят воина Тейвата.
Чжун Ли знает чертовски много всего – знает, как ощущается ветер, гуляющий по долинам, знает, как ощущается холод на коже; знает, как расцветают глазурные лилии, когда слышат песни детей Ли Юэ; знает историю каждого уголка, каждого горного хребта и разлома своей страны. А ещё он знает, что знать истину – это не то же самое, как чувствовать веру, пронизывающую тело до самых костей, веру настолько абсолютную и непоколебимую, что она просто чувствуется самой природой, ритмом, в котором живёт вселенная. Неопровержимо.
Он знает – если Чайльд говорит, что вернётся домой, к Чжун Ли, то мест для сомнений не остаётся. Не тогда, когда он осмеливается заявить это в такой дерзкой, но в то же время странно милой манере, которая присуща только ему одному.
Если Чайльд осмелится, идя сквозь день, предъявить такие громкие и нахальные требования миру, то Чжун Ли думает, что, может быть, всего лишь может быть, он тоже сможет отбросить немного правил и рационального смысла, на которых держался всё это время его мир. Ведь это тот самый человек, который сломя голову бросается в самый эпицентр битвы, куда ни один здравомыслящий человек, хотя бы немного заботящийся о своём благополучии, никогда бы не сунулся, и при этом умудряется выйти живым (хотя временами едва ли), а потом просто продолжает жить, рассказывая эту историю за столом и сопровождая её звонким смехом.
Если идти с Тартальей в ногу означает размывать границы того, что «должно быть» и что «не должно быть», делать это до тех пор, пока они просто не станут тем, чем должны стать, то, возможно, это не так уж и сложно. Под вечно меняющейся луной Чжун Ли позволяет себе тосковать по кому-то, кого прямо сейчас нет рядом, чтобы затем иметь возможность наблюдать за сменой фаз ночного светила вместе с ним. Он позволяет себе ждать, потому что он бог контрактов и, следовательно, обещаний. Он много раз видел, как расцветают, исполняясь, чужие, и теперь ждёт своё.
И Чжун Ли совершенно не удивляется, когда спустя целый лунный цикл, в следующее полнолуние, спустя множество дней молчания и отсутствия, Чайльд снова появляется на пороге его бюро. В конце концов, это ведь Тарталья, который не принимает не торжественные появления. И, глядя в его лазурные глаза, Чжун Ли чувствует, как сжимается от облегчения его сердце, и на этот раз он не заставляет себя притворяться.
– Ты вернулся домой.
– Я держу обещания, которые даю тем, кого люблю, Чжун Ли, – говорит Чайльд, глядя на него искрящимися в лунном свете глазами. – А теперь не пора ли тебе выполнить свою часть обещания?
В этот раз Чжун Ли уже не нужно просить дважды.
