Дом Мух

      Насекомые прогрызают во мне свои ходы и свободно перемещаются внутри меня. Я понял это однажды, после чего меня ни на секунду не покидала эта мысль. Так думать мне было вполне удобно, потому что этим я объяснял свои недуги: боль в голове, будто что-то грызёт её изнутри, зуд под кожей на руках и ногах, который нельзя до конца унять, постоянно стоящее жужжание в ушах, как если бы я стоял в огромном улье. Я пропивал много таблеток, но они никак не помогали. В целом, это всё можно было терпеть, и в конце концов я отказался от попыток избавиться от этих проблем.       С чего я решил, что это именно насекомые? Как то, кажется, год назад, я собирался в магазин за молоком, и прошёл мимо зеркала, что стояло в прихожей. Я не мог оторваться от своих щёк. Я оттягивал их и потом поглаживал. Долго и упорно я рассматривал волоски бороды, смотрел насколько сильное покраснение оставалось на месте, где я оттягивал кожу и рассчитывал за сколько минут оно пройдёт. Вот прошла уже третья минута, и тут я заметил, будто что-то начало двигаться вокруг места, которое я оттягивал. Двигались несколько маленьких точек, а между ними проползали пара длинных линий. Конечно же, после увиденного я отложил поход в магазин и решил, что вполне смогу пережить вечер без молока. Я решил перейти в комнату, включить лампу на столе и рассмотреть всё ещё раз в маленьком круглом зеркальце моей мамы.       Прервусь, и скажу, что уехал из дома в восемнадцать. С самого своего детства я хотел стать писателем. Мне нравилось играть с пишущей машинкой моего дедушки, который во время войны был военным корреспондентом. Родители отправляли меня к нему на две недели каждое лето, объясняя, что мне будет полезно провести с ним время, да и потом, дедушка всегда будет рад видеть меня, своего единственного и любимого внука. Я конечно же любил его, но больше мне нравилось быть у него на чердаке с кучей старых газет, машинкой и пылью. Он умер, когда мне было двенадцать: инсульт забрал его и мне было грустно и невыносимо тоскливо, когда я в очередной раз приезжал в его дом с родителями, чтобы разобрать вещи и игрался на чердаке. Без него всё как-то потеряло свои краски и интерес там. Всё, кроме той машинки.       Таким образом несколько лет после, летом, когда мне исполнился 21 год, я вылетел из родительского гнезда с суммой денег, достаточной, чтобы найти себе жилище и обеспечить себя едой на пару недель. Кроме денег я взял с собой машинку, чтобы тренироваться в писательстве и не забывать о дедушке.       Я не смог поступить на журналиста. Провалился два раза и решил отбросить эту идею, вместо этого я занялся творчеством. Это было, наверное, самое сильное разочарование в жизни. Я до последнего успокаивал себя, что меня возьмут хотя бы в мелкое издание со своими дрянными стихами и парой очерков, но этого не происходило. После такого поражения я начал пить, но быстро пришёл в себя, отказавшись обращаться к алкоголю в сложных моментах жизни. У такого быстрого решения были две причины. Первая была в том, что я пропивал большую часть денег — довольно банальная причина отказа от алкоголя, пускай он и дешёвый. Вот только алкоголя всегда кажется мало, и если одна бутылка ничего не стоит, то, скажем, стоимость восьми бутылок уже сокращает мой бюджет более чем наполовину. За квартиру всё еще приходится платить, а родители только неделю назад отправили мне деньги. Они присылали мне их один раз в месяц. Средств как раз хватало, чтобы оплатить жилье и покупать еду. Не самую роскошную может, но я был доволен каждый раз, когда поднимался с утра и жарил себе яйца с хлебом, выпивал стакан молока и так начинал свой день. После этого, к обеду я съедал пару яблок, а вечером тушил овощи с мясом. Просто и дешево, но мне этого хватало.       Комната не была маленькой, но там вмещался небольшой круглый столик, кровать на пружинах и старый стул с заплесневевшими ножками. Я уместил туда ещё и небольшой шкаф для одежды и повесил пару полок для книжек. Во время дождя крыша протекала, а ветер пронизывал мою комнату, разрезая всё леденящим душу и пробирающим до костей ветром. Но в целом, я не мог позволить себе что-то большее, и свыкнулся с этим местом. Моими соседями была престарелая пара, которые живут в этом доме уже лет тридцать и навряд ли уже уедут оттуда, и работник с соседнего химзавода. Его имя, кажется, Пим. Ничего особенного в нем нет, кроме его ярко-фиолетовых, синяков под глазами и почти светящихся желтых рук. Уж не знаю, что там у них производят на том заводе, но узнавать мне как-то и не хотелось.       Мне нравилось сидеть по вечерам за столом, долго растягивать сигарету, одну за одной, глядя на отражения дыма в маленькое зеркальце, которое дала мне мама, и печатать стихи и рассказы на своей машинке. Я находил истинное удовольствие в каждом щелчке её кнопочек. Звук нажатий производил такие перемены во мне, что с каждым щелчком я менялся в лице: прикусывал губы, поднимал шею до тех пор, пока щёки полностью не закроют собою лист в машинке, проговаривал каждую букву … В общем мне очень нравилось печатать на машинке. Но сейчас, вернёмся к зеркалу.       Я включил лампу, поставил её сбоку зеркальца и отодвинул машинку в сторону, что бы зеркало стояло ровно по центру и освещалось лампой, будто артист на сцене под светом софитов. Только что подожжённая сигарета осталась в пепельнице в надежде, что её закурят. Всё моё внимание было привлечено тем, что происходит у меня под кожей. Я заметил движения на шее, переходящие к животу, а какие-то шли к рукам. Я чувствовал каждый миллиметр пути того, кто там был: мне было щекотно и страшно. Кто в здравом уме спокойно бы принял тот факт, что внутри что-то ползает? Правильно, никто. Нормальный бы человек начал паниковать, бить себя, пытаясь прихлопнуть непрошенных гостей. Но со мной было по-другому. Я поправил свет и стал ждать. Ждал долго, час, два, но не заметил больше ни малейшего шевеления. Я не отчаялся и решил, что завтра я увижу их.       Утром так и случилось. Ждать себя они долго не заставили.