Поделитесь водолазкой, сенсей!

      Сакура вдыхает приятный вечерний воздух всей грудью — та выглядывает из-под «слишком открытого», как ворчит рядом Какаши, выреза блузки. А ей безразлично — пусть смотрят. Между прочим, у нее и задница отменная имеется.              Только Хатаке всё что-то не устраивает: то грудь, которая, по правде сказать, его все-таки напрямую касается, то красные по случаю юбилея больницы губы. Смешной.              Какаши ревнивый — ужас. Но всё же старается этого не показывать — не хочет лезть к ней, давить навязанными стандартами. В этом они очень похожи: Сакура тоже не желает столь «бережного» к себе отношения.              А еще их «прогулка» от здания больницы до дома Хатаке прямо событие всеобщего масштаба: что женщины, что проходящие мимо шиноби аж шеи сворачивают. Сакура склонна считать, что из-за нее — не всё же Какаши быть в центре внимания.              Но недолго длится их «семейное» счастье: аккурат на взъерошенную после серьезных диспутов макушку выливают… помои.              Застоявшуюся от цветов воду — и на том спасибо.              — ЯМАНАКА! СДУРЕЛА?! — розоволосая фырчит, чуть ли не брызгая слюной: Ино просто повеселиться решила, стоя на втором этаже своего разросшегося магазинчика. И ведь не достанешь! Сваха хренова.              А Хатаке — ничего, ржет. Ей бы и самой посмеяться, только вот в промокшей насквозь одежде при всем народе не пощеголяешь. Зеваки уже собрались — пора сматываться. И своего мужчину с собой забирать.              — Удачи! — а можно без этого?              Теперь Сакура не сомневается: смотрят на нее. Женщины — осуждающе, парни же, особенно молодые, с блеском в глазах.              Интересно, когда Какаши заметит?              — Не холодно? — нет, этот человек вообще что-нибудь видит, кроме нее? Кажется, да, потому что зыркает на кучку парней так, что самой Сакуре страшно становится. Давно она этого взгляда не видела — еще с войны.              А он замечает. Смотрит пристально — нет, не в глаза — на просвечивающую во всех интимных местах блузку. Нечитаемо. Сакура обнимает себя руками. Нечаянно выходит, особенно под его тяжелым взглядом.              — Пошли, — на плечи мягко приземляется теплая ворсистая ткань. И Сакура как-то не особо думает над тем, откуда у Какаши запасная кофта. Ей вообще, если начистоту, думать не хочется — хочется укутаться серьезнее и, не показывая и кончика носа, растаять, раствориться в запахе этого мужчины.              Какаши бесится — немного, но бесится. Бормочет что-то про «невозможных подруг» и тянет Сакуру за собой.              Жаль, сам уходит в душ, стоит им очутиться в его маленьком убежище. Заполненном огромными такими горами с собачьей едой.              Запах чьей-то ссанины — не дай бог Паккун снова нагадил! — выбивает все её радужные представления и о Хатаке, и о его тщедушной квартирке.              Он и спит-то с собаками. Сакура даже боится представить, чем они там еще занимаются долгими зимними ночами. Безлунными, надо сказать.              Однажды она позаимствовала вторую половину диванчика. И что же вы думаете? Наутро пришлось этих псов выпинывать. Ей, конечно, этого никто сделать не дал, а Какаши так и вообще пригрозил вечной ссылкой с его «дивного острова», но спать она с Хатаке не перестала.              А надо было. Может, одумался бы.              Водолазка нашлась скоро. По крайней мере, Сакура даже успела переодеться до того, как Какаши с полотенцем наизготовку («А обмотаться нельзя было?!») вышел из ванной.              Лучше б не выходил: его одежда этой мелкой явно велика. Смотрится — страх: длинные, просто умопомрачительно длинные ноги, а бедра… Какаши сглатывает, отчаянно ощущая, как твердеет в штанах. Ой, точнее без!              «О нет…» — мелькает в его седой голове прежде, чем он отворачивается от довольной Сакуры, уже заметившей его чудо-эрекцию.              — Не знала, что у тебя всё еще стоит… — эта… Харуно опять на возраст намекает? Её шутки, в отличие от него самого, так и не стареют.              Вместо разговоров — не оправдываться же! — он тащит её на балкон. Переодевать. Развешивает её кимоно на веревках, отдавая ей еще одну водолазку, но с меньшим размером.              Идеально. Вот только…              Только «в идеале» должно быть сухо — Сакура же, напяливая добротную вещь, со стыдливой улыбкой чувствует, как намокают её хлопковые труселя. Смотрит на Хатаке несколько смущенно.              А он и сам смущен не меньше.              «Все-таки стоит попросить у Какаши его розовые стринги…» — вспоминает она подарок Гая на тридцатипятилетие Хатаке. Видите ли, в его жизни слишком много розового цвета.              А в её — слишком много собак. И так мало его самого.              Впрочем, глядя на приподнявшуюся — и вовсе не от ветра! — ткань полотенца, Сакура уверена — они еще наверстают.              Какаши уж точно не против — вон как мурлычет. Прямо солнышко — и совсем не седое. Скорее её, бедовое.