Троглодиты

— Опять отработка? — Ксено появляется на пороге класса, чуть запыхавшись, но старательно делая вид, что вовсе не спешил, а шёл прогулочным шагом, а что дышит через раз — так это всего лишь галлюцинация, обман зрения, слуха, нюха и недоразвитого мозга. На уроках его сегодня не было — по слёзным просьбам химика ездил на региональную олимпиаду. И не лень было возвращаться в школу… — Как видишь, — Стэн с удовольствием выдыхает облачко дыма над учительским столом и для вида машет не слишком чистой тряпкой, скорее размазывая, чем стирая пыль. У старого мудака астма, пусть помучается. — Вообще не жалею. — Времени твоего жалко, — комментирует Ксено. Галстук у него совсем немного сбился набок. — Помочь? — Ничего. Да ты сядь, я скоро уже закончу. Вон... Вон тот стул чистый, левее, — взмах тряпки поднимает ещё больше пыли, и та оседает и намертво въедается в обивку учительского стула. — На остальные лучше не садись. Особенно на во-о-он те. Ксено оглядывается. Понимающе фыркает. — Опять они? Надо было догадаться, что скорая приезжала именно поэтому… Не смотри так, мне сторож сказал. Стэн выдыхает короткий смешок и с особым удовольствием размазывает сигаретный пепел по классному журналу. Приезжала, ага. Кое-кому это влетит в копеечку. Любимая и самая лучшая система здравоохранения. — Опять оскорбляли? — продолжает допытываться Ксено, присев на край парт — чистой, эта чистая — и скрестив ноги. В такой позе он выглядит особенно миниатюрным и изящным. Простите, элегантным. — Стэн? Мы ведь уже обсуждали, это не стоит того, чтобы… — Не меня, — отрезает Стэн, прикусив фильтр, и Ксено осекается. Стэн редко его перебивает. Очень редко. — Тебя. Нас. Тишина длится секунды полторы, не больше. Ксено улыбается и кивает. — Троглодиты иного отношения не заслуживают. Это уже лучше. Это — правильно, правильное отношение, правильный подход. Стэн чувствует себя ещё более довольным, если это вообще возможно. С Ксено границы возможного размываются. К слову, о размытых границах… Стэн вытирает испачканные мелом руки об штаны, тушит бычок о низ столешницы, отправляет его в нижний ящик стола и подходит к Ксено. — Что? — взгляд у него бархатный, и в голову лезет что-то там о бездне, которая смотрит на тебя. Стэн не помнит, кто это сказал. — Наградишь за защиту чести и достоинства? — просит — предлагает? провоцирует? — Стэн, заглядывая в его лицо. Руками он упирается в парту по обе стороны от бёдер Ксено, и, честно говоря, сам себе немного напоминает собаку, выпрашивающую похвалу и подачку. Ну и ладно. Ну и классно — Стэн любит собак, Ксено тоже. Твари верные и сообразительные, могут и защитить, и глотку порвать, и в любви утопить, так что сравнение даже точное. — Банально и пошло, — усмехается Ксено, но не отстраняется. Подаётся вперёд. Есть что-то по-своему захватывающее в том, чтобы целоваться в пустом классе убогой католической школы. Долго, вдумчиво, наплевав на всех, кроме друг друга. — Знала бы моя мамаша, как я тут нарушаю заповедь хрен двоеточие что-то там, — Стэн шумно вздыхает и прислоняется лбом ко лбу Ксено. Целоваться ему нравится больше, но нужно подышать. Хотя так тоже неплохо. Есть в этом жесте что-то особенно доверчивое, личное. У Ксено губы чуть припухшие и яркие. Влажно блестят от слюны и фиолетовой ягодной гигиенички. Стэна. — Её бы удар хватил, — сбивчиво, с коротким вздохом после каждого слова отзывается Ксено. Стэну нравится это зрелище. Ему нравится абсолютно всё. — Надо ей сказать. Ксено улыбается той своей особой улыбкой, которая появляется, когда речь заходит о... о разного рода расправах над троглодитами. Едва уловимый прищур, уголки губ чуть подрагивают, будто их пытаются удержать на месте, но получается плохо, брови самую малость нахмурены. Пожалуй, в эту улыбку Стэн влюблён не меньше, чем в самого Ксено. Не влюблён. Любит.