Awake me from my nightmare

Изуку делает плавное движение рукой и всматривается в рассеивающийся белый дым. Обычно трудно понять о пребывании во сне, сразу же погружаясь с головой в отрешение собственной реальности. Но здесь было что-то не так. Скорая сюжетная картина не торопилась появиться, а Мидория ощущал себя слишком «в своей тарелке». Юноша бредет среди нулевого пространства, не понимая, что он должен сделать. Непонимание вгонят в смущающее смятение. Изуку осматривается лишний раз и вздрагивает, когда видит мужскую фигуру рядом с собой среди черной пустоты. — Эм… привет? — неуверенно начал Изуку, будто боясь сказать лишнего. Один За Всех реагирует не сразу, но спустя несколько секунд размышлений о чем-то далеком, на него обращают внимание. Парень старается скрыть свое волнение, но он не замечает, как потирает руки, хватается за пальцы, проводится по своим рубцам и шрамам. — Доброй ночи, юный Мидория, — без какой-либо эмоции отвечает мужчина, оборачиваясь к Изуку. — Ты хотел поговорить о чем-то, раз уж я здесь? Оппонент кивает. Мидория смотрит на него пристально, выжидающе. Словесного ответа не следует. Изуку с болезненным кряхтением трет голову и пытается собрать мысли в кучу. — Вижу его. Давно не бренное тело медленно сдвигается с места и идет в противоположную сторону. Его движения кажутся слишком плавными, словно они находятся под водой, где-то на самом дне. Переполненный от непонимания Изуку следует за персонажем своего сна — или галлюцинации, — и смотрит в худощавую спину, на которой колыхаются кончики тонких белых волос. Лишний раз голос не подает. Ощущения чего-то странного окунают с головой в бочку дегтя. Сегодня Один За Всех не многословен. А Изуку теряется в догадках о том, что он здесь делает. Они бредут по пустоте, казалось бы, бездумно и бесцельно, словно вышли прогуляться, подышать воздухом, отдохнуть в тишине. В раздумьях Изуку поднимает ладонь наверх, раздвигает пальцы и всматривается между ними ввысь. Только сейчас он замечает большое количество белых точек, похожие на звезды. Рассматривать их — это единственное развлечение, которым ему остается довольствоваться. Мидория было подумал, что он слился с воздухом. Звездное «небо» стало плавно переходить в интересную мозаику, а чернота уступает все больше белому свету. Внезапно Один За Всех останавливается и медленно оборачивается безэмоциональным лицом к Изуку. Последний резко опускает голову и тихо извиняется, поняв, что чуть не врезался в чужую спину. Затянувшееся молчание наконец-то испаряется. — Тебе нужно кое-кому помочь. Его голос звучит ровно и мягко. Тонкая ладонь указывает на белую полосу под ногами, которая делит на две половины чернильную пропасть. — Кому? Один За Всех снова молчит. Его бледное лицо медленно кивает в сторону тропинки, которая, в конце-концов, ведет к двери. — Дальше ты сам. Мидория момент пребывает в неуверенности и непонимании. А когда дух внезапно рассыпается и звездную пыль и его подхватывает неизвестно откуда взявшийся ветер, Изуку и вовсе чувствует болезненную сухость в горле. Неожиданно. И странно. Но делать больше нечего — нужно сделать то, что находится по ту сторону моста. Подобное, по крайней мере, он видел в психологических фильмах про сознание человека. Отнюдь, Изуку теперь понимал: сейчас он находится во сне после дня, наполненным тяжелыми тренировками и толстой папкой теоретики. Он помнит, что лежал в постели перед появлением… здесь. Изуку проходит этот путь недолго, медленным и уравновешенным шагом по тонкой тропе. Даже становится интересно, упадет ли он, если наступит в пограничную черноту. Это остается все далеко позади, когда Изуку останавливается перед старой коричневой дверью, — новым цветом среди уже привычного черного и белого, — которую словно выжигали и царапали. Деку временит опустить ручку и отворить. Обычно после такого следуют неприятные события, разве нет? Изуку не может найти ответов на свои вопросы. Он делает глубокий вдох и надавливает на дверную ручку. Медленно заглядывает за ее пределы. Но робость тут же оказывается стерта, когда неведанная сила вталкивает Изуку вовнутрь. От неожиданности парень падает на колени. Дверь с резким и громким хлопком закрывается и будто врастает в стену, спрятавшись за обоями. — Как же… — он тянется прикоснуться к тому месту, где только что была дверь, но касается лишь ровной поверхности. Теперь ее существование остается фантомной в воспоминаниях. Изуку встает с колен и оглядывается. Он оказался в комнате, оформленной японским стилем. И, судя по шкафам, манеже и игрушкам, а также самому выделяющемуся атрибуту — детской кроватке — Изуку оказался у кого-то дома. Завороженно разглядывая детские вещи, парень не сразу замечает чужое присутствие. До его ушей доносится приятное пение. Женское. Нежное. Теплое. — Ночь однажды распахнет объятья, мальчик ляжет и уснет. Пеплом станет огненное платье — никого не обожжет, — красивый голос манил и завораживал, словно заманивал в путы. — Был один, теперь нас двое. Изуку вздрагивает и мотает головой. Он вторгся на чужую личную собственность и будет плохо, если его заметят. Но женщине было все равно. Она сидела в кресле и обнимала младенца, который недавно проснулся и плакал. Изуку пытается отойти, но неожиданно для себя открывает нечто столь очевидное и при этом устрашающее: когда юноша пятился назад, он вошел в шкаф. Внезапная темнота испугала, из-за чего выпрыгнул снова «на свет». Подтянув к себе руки, он внимательно всмотрелся. Он был полупрозрачным. — Так значит, я не материален, — вслух заключил Изуку, проговорив это одними губами. Изуку опускает руки. Он быстро переходит из точки А в точку Б. Затем поднимает голову и снова смотрит на юную мать, которая любовно поглаживает младенца по голове. — Пред глазами промелькнет человек мой дорогой. На Землю выльются мечты, мечты. Глаз серебром мелькнет в ответ. Тогда родишься в свете ты, лишь ты. Изуку подходит ближе. И ближе. Так близко, что теперь он стоит позади женщины и смотрит на круглое детское личико, выражающее спокойствие. В груди сердце начинает биться сильнее. Изуку улыбается краем губ, впадая в умиление. — Моя мама тоже пела мне колыбельные, — говорит парень, после чего вкладывает в свои слова мечтательный выдох. Он внимательно наблюдает за тем, как женщина наконец-то встает и подходит к колыбельке. Изуку, похоже, решает не тратить время на просмотр того, как женщина еще долго смотрит на младенца и редко целует в пухлые щечки. Он покидает комнату, когда появляется следующая дверь. Словно он разблокировал уровень и может перейти на следующий. Изуку осознает, что перед тем как попасть в следующую, в прошлой комнате все замирает, словно производили короткую видеозапись — внезапно начинается, когда входит в комнату, и плавно заканчивается в свое время с появлением следующей двери. В следующей комнате Изуку застает молодого мужчину, который сидит напротив разложенного футона. Теперь там спит маленькая девочка с белыми волосами и отдельными красными прядями. Рядом ползает мальчик, колени которого теперь сформировались и он без труда может перемещаться. Мужчина берет сына с отросшими, такими же как и у него красными волосами, под мышками и сажает к себе на приподнятое колено. Малыш активно машет ручками, округляет губы в удивлении и показывает миниатюрной ручкой на ребенка помладше. — Да, Тойя. Это твоя сестра Фуюми, — тепло улыбается мужчина. Изуку сглатывает вязкую слюну — он догадывается о личности этого ребенка. Старатель здесь так молод. Такой… непривычный. И при этом так похож на отца, которому нравится сидеть рядом с детьми и любоваться ими. Участвовать в их жизни. Это, пожалуй, разжигает теплый огонек в душе и греет. У семьи Тодороки сейчас идет все более чем прекрасно, словно будущего шрама Шото вовсе не должно быть, а Рей не сидит в клинике для душевно больных много лет. Энджи не терзает себя за ошибки молодости. А Тойя… Изуку проходит еще несколько комнат. В каждой находится по приятной мелочи, что с какой-то стороны нагнетает Изуку. Они все так счастливы. Вот, здесь старший Тодороки учится ходить, родители слаженно помогают ему это сделать. Здесь появился на свет Нацу. Затем Тойя получил причуду и многообещающий взгляд Энджи. Наконец, вопреки желаниям старшего Тодороки, уже дорос до возраста, когда занимается с отцом. Энджи хвалит его. Трепет здоровой рукой по волосам мальчика, а подобное раззадорило Тойю на свершение последующих успехов. Тренировки явно напоминают ему детские игры. Ничего не сковывает по жизни, но тренировок становится все больше. А последний этому явно только рад. Когда очередная дверь оказывается открытой, Изуку встречает неожиданно и внезапно голос мальчишки: — Ай! Изуку подходит к мальчику как можно ближе, чтобы разглядеть, что с ним случилось. Тойя смотрит на свои руки, с которых только что слетел огонь. Он шипит и, как замечает Мидория, дрожит. Запястья покрывают ожоги. Только что дошел до своего передела. Старатель смотрит на мальчика обеспокоенно, но в то же время его взгляд приобретает какие-то несвойственные ему черты. Изуку кажется это знакомым и одновременно таким далеким. Может быть, желание? Огонь и в правду был сильнее, чем у Старателя. Намного. Так намного, что с каждым накапливаемым процентом усиления и повышением градуса кожа трескалась от дикого холода, что прижигало не слабее огня. Энджи тренируется с ним, водит в свое любимое место для тренировок, показывает новые приемы. Тойя с трепетом изучает их и стремительно проглатывает. После того, как огонь начал расти и поддаваться дрессировке, а Тойя переходит на новый уровень, его прядь волос поседела. Цвет был таким же, как у Рей. Он старается не обращать внимания на эту перемену, позитивно относится к шуткам отца и активно кивает, когда Изуку слышит самое страшное: — Придет время, и ты превзойдешь Номера Один. Он и раньше произносил это, но Изуку не удавалось расслышать или взять в должное внимание за счет иной — безобидной — формулировки. Разве такое можно говорить неокрепшему уму ребенка? Может быть да, может быть нет. Но Энджи стал вкладывать в эту фразу куда больше рвения и целеустремленности, что не могло не пугать. Это давило. Не это ли именуют эгоизмом? Мидория идет дальше. Постепенно улыбка мальчика сходит на нет. Он начинает надрываться, выпускать огонь все чаще и сильнее. Его за это ругают. Ругают, безусловно, потому что беспокоятся. На руках бинты, а сами руки пропахли всеми известными мазями от ожогов. Прямо как у Изуку, когда он ломал себе руки на тренировках и спортивном фестивале. Взгляд отца Тодороки становится все мрачнее. Наконец, появляется его друг, самый младший Тодороки — Шото. Тойя остается неопределенным эмоционально. Изуку не может понять, но сначала ему кажется, что он радуется — новый член семьи. А может пропитывается ядом под названием ненависть, увидев двойной цвет волос у младшего брата. Но это остается неоднозначным. До тех пор, пока у Шото не появляется причуда. Тойя был привязан больше всего к Нацу. С ним он больше проводил время. Играл в мяч, игры. Больше выплакивался, выл от непонимания того, зачем живет. Зачем Энджи нужны дети? В обычных семьях любят просто так, а не за причуду, не так ли? Тойя старался справиться с мыслями, но они были как зыбучие пески — затягивали сразу при малейшей неосторожности. Он в слух говорил сам с собой, кричал, когда был один. Калечил себя огнем, обзывал себя жалким. У Изуку пробегали мурашки по телу от крика мальчишки; в каждое слово он вкладывал ядовитую ненависть по отношению к себе и другим. Обвинял себя за слабость, в какой-то степени и Рей за слабое тело. Шото за то, что он такой идеальный. Он получился неудавшимся… проектом. Обреченным на провал. Со временем даже Нацуо стал ему чужим, так как тот не вникал в его проблемы. В силу возраста или отсутствия интереса – Изуку не мог понять. Но взгляд Тойи говорил о том, что значение слова «семья» становится чем-то расплывчатым, неважным, дальним. Однажды Тойя открывает дверь, он видит, как Энджи, который давно перестал заниматься с ним, начал тренировать Шото. Но в жестких рамках. Словно количество часов было сокращено до такой степени, что нужно было забыть про еду, сон и личные дела. Как ненужное. И вот, Тойе остается находиться в непривычной для себя обстановке: быть все время с братом и сестрой, смотреть на Рей, которая улыбается все фальшивее и фальшивее. Становиться слабее. Надевать одежду с длинными рукавами, чтобы спрятать следы огня, который он учился контролировать. Впадать в истерики изо дня в день из-за постоянной неудачи. Получать каждый раз отказ на допуск к тренировкам, потому что, видите ли, причуда не совместима с телом. Старатель морально ломает его. Он запрограммировал в нем свои цели и мечтания, которые не может выполнить. Тойя не знает своих желаний. Кроме желаний отца. Он сходит с ума. Становится похожим на человека, которому нужна помощь белой палаты с медикаментами. Тойя теряется в себе, раздваивается и сходится. Пропитывается ядом, словно губка. А волосы становятся все белее и белее. Слабость — это грех. Это низко. Это подло. Это проклятье. Самое страшное. И лишь однажды Старатель разрешил поехать на тренировку вместе с ним. Этот день был полон радости. Вернулось то чувство щенячьей нужности. Наступил сухой зимний день на Пике Секото. В этот день градус огня перевалил далеко за две тысячи. Так далеко, что Тойя прервал свое существование, а в доме Тодороки на десяток с небольшим лет появилась фотография в рамке в шкафчике — в поминальном месте предков. А в это время ребенок, обходившийся без кусочка нижней челюсти, просто пропал. Выходит, его детскую челюсть похоронили. От такого Изуку бросило в мандраж. Этот день тогда затмило пылающее адское синее пламя. Мидория сидел среди бушующего огня, который не обжигал. Большими пальцем он вытер накопившиеся слезы на уголках глаз. Ему приспичило посидеть недолго на тлеющем крыльце и морально собраться, сделать какие-то выводы для себя и понять что к чему. Но он не понимает, где теперь Тойя. Никаких дверей больше не появлялось. А Мидория был в растерянности. Внезапно Изуку выбрасывает снова в темноту — туда, откуда он пришел. На сей раз ошеломленный столь внезапностью Изуку удерживается на ногах. Подобного рода аттракционы не вводили его в восторг. — Я уродлив. Парень перестает потирать виски и оборачивается. Лицо Изуку до смеха становится вытянутым. Теперь он оказался в нулевом пространстве вместе с Даби. Последний не обращает внимание на появление Мидории и даже не шевелится. Словно муляж для вида.  — Я слаб. Изуку прислушивается, приглядывается. Голос такой же детский. Губы мужчины даже не шевелятся. Изуку подходит ближе и понимает, откуда голос. И удары по чему-то стеклянному. Стоит ему подойти и обернуться в сторону, куда смотрит Тойя, он видит большое зеркало. Возможно, это было и не зеркалом вовсе, а подобием телепорта, за чьими пределами скрывались очередные воспоминания, бьющие их обладателя наверняка по больному. Изуку не может знать об этом наверняка, но он догадывается. — Я такой же, как все. Меня все ненавидят. Я никчемен. Я мертв. После каждого предложения, которое сопровождалось сильным размашистым ударом, зеркало пускало длинные трещины. Мидория сочувствующе смотрит на подростка, который был словно после операции. Теперь он стал похож на настоящего. У ног валялись окровавленные бинты, на ладонях — почти единственных участках рук, которые остались прежними — образовались кровавые сгусти из-за битого стекла. Изуку поджимает уголки губ и ощущает болезненный ком в горле. Он поднял взгляд, чтобы отследить реакцию его Тойи. Но его глаза прятались за черными волосами. Черными? Изуку с минуту стоит на месте и обдумывает план дальнейших действий, которые вызывали некоторые затруднения с понятливостью данной ситуации. У него нет идей. Но тем не менее, он хочет помочь. Хочет обнять. Прижать. Успокоить. Может быть – это? Когда внутри стрелка доходит до точки движения, Изуку делает шаг вперед. Считая шаги, парень подходит к «современной» версии Тойи, которая предпочитает отзывать на другое имя. Для чужих. Для Изуку разрешено звать его Тойей. — Ты прекрасен, — Изуку касается черных волос и нежно гладит. Второй не сопротивляется, но и не поддается. Изуку поднимает ладонь, а с пряди будто посыпался пепел. Он с легкой улыбкой смотрит в зеркало, а точнее, в голубые испуганные глаза. Неужели видит? Перед детским лицом мелькает россыпь, похожая на черный снег. Прядь за прядью осыпается и открывается прекрасный цвет свежевыпавшего снега. А Изуку не скрывает, что откровенно любуется мальчиком, чьи веки подрагивают. Возможно, он плачет. Слезных желез больше нет. Но эмоции не замаскированы, поэтому Изуку читает его открыто, словно книгу. — Ты сильный. Руки ненавязчиво соскользнули по широким плечам и плавно побрели вниз, по твердым изгибам. Подушечки пальцев любовно проходятся по шрамам и рубцам, которые давно перестали вызывать ноющую боль. — Ты единственный. Изуку прижимается щекой к плечу и чувствует приятное тепло. Словно градус их тел повышается с каждым сказанным словом. — Ты любим. Изуку соскальзывает с запястий и заканчивает короткие плутания по рукам, сжав уверенно пальцами ладони. Всего на мгновение, но Изуку кажется, что мышцы любимых рук сократились. Упавший пепел с волос сложился ореолом вокруг них. Ребенок за зеркальной гладью стиснул зубы и прижал маленькие ручки к своей грудной клетке, сжав ткань черной футболки. Все это отражалось в поведении взрослого Тойи; он сгибался, кусал до боли губы, пытался спрятать лицо. А затем окончательно сел на корточки и сжал белые пряди. — Ты нужен. На фоне послышалось участившееся сердцебиение. Изуку слушал внимательно гипнотический ритм. Он не осматривался и не всматривался в темноту, где не было того, что интересно Мидории. Все параллели и меридианы, оси координат, стрелки, градусы, пересечения, законы останавливались здесь, прямо на этом месте. Изуку опускается рядом с Тодороки и крепко обнимает пробивающее дрожь тело. — Ты живой. Зеленые глаза плавно соскальзывают на зеркало. Изуку, немного ошарашенный и засмотревшийся, пропустил момент, когда в зеркальной глади появляется его силуэт. Маленький Тойя крепко обнимает и жмется всем своим незрелым тельцем, всячески пытается зарыться лицом в густые волосы и потонуть в них. В какой-то момент лицо мальчика выныривает из зеленых вихрей, а на личике расцветает улыбка. Она кажется такой хрупкой, совсем слабой. Словно тонкая корочка льда в руках. Изуку ощущает, как теплой тяжестью перетекает к нему на плечо. Зеленые пряди приятно трепещут под чужим носом. — Все будет хорошо, Тойя.

***

Изуку почувствовал укол в груди после того, как открыл глаза. Часы рядом с кроватью показывает три часа ночи. Рядом с ним проносится тяжелый всхлип. Изуку открывает глаза шире и быстро отходит от сна. Значит, это хотел показать Один За Всех? Мидория учится быть внимательным к Тойе. Этот человек был сложно устроен. Чувства вымещены постоянной маской снисхождения и хладнокровностью. Даже рядом с Изуку он проявляет колоссально расслабленный вид, вечно смотря на него из-под опущенных ресниц сверху вниз. Но он не сдается. И не готов сдаться. Он герой. И хочет стать его личным героем. Изуку хочет спасти его жизнь, во что бы то не стало. — Ты был красивым ребенком. Обожженные плечи вздрагивают, а дрожащие брови скрываются за белой челкой. Он не ожидал, что Изуку проснется к этому моменту. Он не может показать важную часть эмоции, которая доступна людям. У него ведь сожжены слезные железы. Изуку подползает ближе и утыкается губами в предплечье. Сдавленное дыхание отрывисто двигает темно-зеленые пряди. — Только не говори мне, что нам приснился один и тот же сон, — с сомнением говорит Тодороки и пропитывается чувством стыда от того, что он это сказал. Со стороны звучит словно бред, но все произошло на самом деле. — К сожалению или к счастью, но это так, — кивает Изуку. Даби фыркает и начинает успокаиваться. Но сердце не обмануть: он слышит, как оно быстро бьется. Рука Тойи оборачивает шею и плечи своего парня и прижимает к своему холодному телу. Изуку получает удовольствие, будучи находясь в состоянии жара. Все-таки сны Даби его немного потрепали. — Знаешь, Тойя, — мягко шепчет губами Изуку. Он ощущает на себе пристальный взгляд. — Но тебя настоящего я люблю больше.