Пауза.

Он видел огонь во снах. Огонь, уничтожавший его маленький мир, обращавший в прах всё, всё, что он любил, всё, ради чего жил. Всё погибло в огне в один момент. Он кричит, но будто через вату. Ничего не слышно. Только треск горящего дерева. Они где-то там, в огне. Горят. Они должны спастись! Они услышат и придут! Всю комнату заполняют танцующие всполохи и густой дым. Глаза слезятся, болят. Чужих шагов не слышно. Треск становится все громче. Осознание настигает медленно. Голову заполняет гул, собственный крик становится неразличимым. Они уже не услышат. Они уже ничего не услышат. Киба просыпался в холодном поту. Снова кошмар о той ночи. Он болезненно цеплялся за эти воспоминания, не позволял себе забыть даже во сне тот пожар, что оставил его сиротой, тот огонь, что забрал жизни самых дорогих ему людей. Нет. Это был не огонь. Они просто… остановились. Замерли посреди комнаты, сгорая. Чертова “пауза”. Они оказались в ловушке всеми обожаемого чуда. Чуда, что даровало возможность остановить мир вокруг, закрыться в своих мыслях без потери реального времени. Часы в голове могли быть лишь секундами для мира вокруг. Возможность никогда не ошибаться, всегда иметь время на обдумывание и принятие правильного решения. Драгоценное время, которого всегда не хватало для… Спасения? Себя? Кого-то? Их вот не спасло. Эта невероятная возможность убила их. Заперла в собственном сознании, дала время для обдумывания. Слишком много. То время, что они могли потратить на попытку спастись. Вот тебе и чудо. Вот тебе и решение всех проблем. Он ненавидел “паузу”. Но за ненавистью было нечто иное. Страх. Ты не узнаешь, что происходит снаружи, запертый в своём сознании. Ты не почувствуешь боли, ты ничего не услышишь. Ты можешь умереть и не заметить… Как жить после потери семьи? Киба не знал ответа. Он и не жил. Существовал. Его просто ничего пока не убило. А ведь много что могло. Детский дом — далеко не самое безопасное место, из которого он все-таки вышел живым. Хотя очень пытался этого не допустить. Он сам нарывался на побои ребят постарше и никогда не бил в ответ. Но никто так и не проломил ему череп, он отделывался переломами конечностей, носа и черными синяками. Он сбежал за несколько лет до выпуска. Наверно, там было недостаточно плохо для него. Тогда кровать сменилась грубой землей и тяжелой работой. Это позволяло ему не думать. Он загонял себя до кровавых мозолей, до болей и невозможности встать. Надеялся как-то оступиться, не выдержать, свалиться в канаву, придавить себя мешком, встретиться с летящей балкой. Он был согласен на что угодно, но ничего не происходило. Ничего. Вся его жизнь была ошибкой. Но он зачем-то продолжал. Работал, ел, когда стал постарше даже начал снимать комнаты на ночь. Он не мог убить себя самостоятельно, а голод и холод заставляли мысли роиться в голове. Так глупо. Искать койку и еду за копейки, лишь бы сбежать от себя. По итогу и существовал где-то между. Тонул в нежелании существовать, повторяя одно и тоже изо дня в день, из года в год в полном одиночестве. Каждый новый день, такой же, как и предыдущий — снова подработка, с которой его выгонят через месяц. На этот раз он уборщик офисов. Где снова всем на него плевать. Где пройти по чистому или пролить что-то - норма. Он тут просто мебель, ему даже бейджик не выдали. Снова. Снова драить полы в офисе, снова обед за копейки, что застрянет в горле до ночи, снова насмешки, снова ждать вечера, снова отсчитывать деньги на оплату комнаты, снова неудобная кровать, снова кошмары. Снова-снова-снова. Он нигде не задерживался на долго, но это не приносило в его жизнь разнообразия. Когда выгоняли, а когда… Он просто не вставал с кровати, пола, земли, смотря, где спал в этот раз. Просто не двигался… Просто утопал в ненависти к себе и всему вокруг, просто растворялся в ней. Он ничего не чувствовал в такие моменты, ни о чем не думал. Идиот, что не хотел ничего менять. Он мог так лежать пока не выгонят из квартиры или пока дворник не погонит. Мог так жить, не работая, просто гуляя по улицам и ночуя, где попало. Только голодные обмороки заставляли искать новую работу с посуточной оплатой, просто чтобы снова не чувствовать ничего, чтобы через день, неделю, месяц - снова погрязнуть, снова утонуть, снова раствориться. Он ненавидел себя за это. Его дни были одинаковы до тошноты. Но его самого это не сильно волновало. Он просто ждал конца. Он так хотел это все закончить, но не мог сделать это своими руками. Слабак. Каждый день он наблюдал за жизнью офисных планктонов, за их счастьем от конца рабочего дня, конфликтами из-за проекта, флиртом с новенькой работницей и скукой во время работы. Они вот жили. Не очень счастливо, но у них была цель, было куда возвращаться. Они были обычными людьми, что никогда не думали зачем им жить, а просто жили. Киба не завидовал. Киба мечтал, чтобы ему проткнули живот шваброй. Очередной рабочий день. Такой же, как и предыдущие. Весь день мыть полы. А потом обед. А потом в кровать. А потом сон, кошмары и снова утро. — Эй, тебя же Киба звать? — Его редко называли по имени, особенно во время работы. Парень поднял глаза на говорящего и посмотрел выжидающе, — У нас вечером корпоратив, — Это был один из офисных работников, тот кто каждый день игнорировал его существование. Киба вздохнул и тихо кашлянул, прочищая горло. — Хорошо, я останусь убраться, — Значит сегодня без сна… — Нет, я про другое! – Мужчина почему-то ярко улыбался, будто не относился к человеку со шваброй как к мусору, — Отметь с нами! Ты, все-таки, тоже часть коллектива, — Это звучало как насмешка. Да. Часть коллектива... Киба ответил тихим смешком, а потом вдруг кивнул. Ему внезапно захотелось выпить. Он пил не часто, когда было совсем плохо. А последние дни были отвратительны. Эти медитативные движения мытья пола замедляли мысли, вводили в транс. Он не мог позволить себе этого, он боялся потерять контроль. Любая другая работа не влияла на него так, носить огромные мешки было легче, тяжесть и боль забивали голову достаточно. А швабра… Он ненавидел эту швабру. Ему нужно было напиться. Возможно, чтобы быть на шаг ближе к необратимым последствиям для печени, а может, чтобы выдержать еще пару дней. Он ненавидел. Алкоголь всегда обострял чувства. Его вечная апатия наполнялась неестественными красками. Как же он ненавидел эту жизнь. Он ненавидел себя. Он ненавидел каждый день, который существовал. Он ненавидел “паузу”, которую обожали люди. Он ненавидел людей, что не нашли таблетку от этого изъяна. Он ненавидел огонь. Захотелось увидеть родителей. Вспомнить их лица, голоса. Но их нет. Сломанная швабра издавала очень знакомый звук. Треск дерева возвращал в тот день. Они умерли. Ему надо вспомнить. Он обязан вспомнить. Так он и оказался на дороге. После пары стаканов и с желанием увидеть сгоревшую квартиру. Наверно это к лучшему. Он смотрел на несущуюся на него машину и думал, что вот и долгожданная, такая желанная ему, смерть. Он был готов… Как вдруг всё замерло. Нет. Нет! Только не “пауза”. Нет. Это было больно до смеха и смешно до истерики. Его конец наступит под машиной в “паузе”, подобно родителям. Так глупо. Яблоко от яблоньки? Он чувствовал, как внутри что-то взрывается от осознания происходящего. Мечтая о смерти, он не подумал, что может умереть так же. Ненавидя “паузу”, себя, мир, жизнь и смерть. Почему машина не оказалась быстрее? За что ему это время для спасения, зачем ему вспоминать? Зачем думать, а сколько в “паузе” были родители пока умирали? О чем они думали в тот момент? Он не чувствовал собственных слез. Погрузившись в самоистязание полностью, он даже не обратил внимание на ангельский голосок девушки, вышедшей из машины. — Вы… в порядке? — Прошептала она. Его смерть.