u r my light

чонин - мальчик-лампочка, сияющий, светлый и маленький. до жути тёплый. "наверняка много улыбается" - думает при их первой встрече чан и безбожно ошибается. ян улыбается разве что саркастически. его бьют - он улыбается, кричат - улыбается, ругают - улыбается. широко, так что бы зубы вместе с деснами светились, будто чонин за завтраком выпил фосфор вместо кофе. заел горстью магния и смертельно спокойный бредет к полуразрушенной площадке. там его встречает крис. парень - тёмные кудри, парень - голос ручья, парень - запах рома. он делится с яном яблочной сигаретой и приглашает к себе домой, а чонин незамедлительно соглашается. не потому, что старший вселяет доверие, а потому, что чонин ничего уже не боится. крис не насилует, не пихает кислые окурки в рот, не заставляет рассказывать наизусть маяковского, а ян бы рад. как там писалось - "а вы ноктюрн сыграть смогли бы, на флейте водосточных труб?" чонин мог бы под ними только валяться. чан пахнет нитками для вязания и одним мартовским вечером ян просит связать ему петлю. крис усмехается и наливает мальчику-лампочке зелёного чая. у лампочки сколоты края. - ты когда нибудь занимался сексом за деньги? - как-то раз спрашивает чан и вертит в руках вилку, испачканую в соусе. ян давится лазаньей и осколками лампочки. мальчику больно гореть. занимался ли? никогда. трахали ли его бесплатно? не сосчитаешь. крис не лезет с расспросами, молча моет посуду в маленькой кухне, похожей скорее на кладовку. вся его квартира будто та самая известная "хрущевка", крохотная и неудобная, но родная. прослужит долго. чонин курит сигареты с яблочной капсулой и давится дымом, плюется пеплом на страницы и комкает собственные мысли. на столе по правую руку валяются фантики кислых жевательных конфет и ян морщится от боли в зубах. улыбаться теперь ещё сложнее. вместе с апрелем приходит новый цвет волос чана. он теперь с(нежно) белый, и ян смеётся с глупости хёна, объясняя ему что неподходящий цвет тот выбрал, не для весны. чонин держит свой пепельный, красится редко, корни уже вылезают корявыми чёрными лапами из-под дурной головы. до жути весенний цвет, ничего не скажешь. "это ребячество, ты ведь вырастешь" - как молитву повторяет крис, пока на удивление стойко держится при виде реки крови и хаотичных порезов. чонин улыбается кажется сильнее чем когда либо, и старшему хочется прямо сейчас вмазать ему по полной. или самому вмазаться. - я не хочу взрослеть, - шепчет чонин боязно, промозгший до костей после курения на балконе и жмется к сильному плечу старшего, пока тот читает почти развалившееся старое издание "джакомо джойс" крис по-отцовски целует его в горячий лоб и бережно откладывает книгу. у яна зарастает трещинка на лампочке, но ломается что-то глубже. за завтраком, в конце тёплого апреля, ян глотает яичницу с перегоревшими проводами и запивает её дешёвым кофе. чан недовольно сверлит его взглядом. беснуется. а потом чонин пропадает на три недели. крис ищет его по подворотнях, по полуразвалившихся лестничных площадках, по борделях, и молиться лишь что бы он был жив. и даже успевает смириться с тем, что если лампочка перегорела, её нужно выбрасывать. а потом чонин приходит сам. с букетом майской сирени, только с пятью новыми порезами и он на несколько долгих секунд кажется счастливым. пока не утыкается отчего-то холодным носом в вечно горячую шею чана. чана мутит от контраста и близости. - мне без тебя кусок в горло не лез, - как-то слишком обыденно констатирует крис, пока смотрит зрачками-дырами в чашку с кофе. когда он стал его пить? - так запихнул бы. ян смеётся криво, так, будто комкают страницу из учебника по литературе, точно со стихами пастернака. к чёрту, чонин никогда его не любил. может оттого, что никогда и не читал. крис ставит сиреневый букет в банку с проточной водой и любуется издалека, поджав исхудавшие колени к широкой груди. он и вправду не ел. яну до боли в лёгких хочется его поцеловать. может потому, что никогда и не целовал. - где ты пропадал?- чан осторожничает, боится пораниться о пальцы мальчика-лампочки, но видимо самого мальчика это не заботит. - собирал для тебя самые важные слова в тёмных подвалах, искал для тебя выпуски старых газет на английском, хотел связать тебе браслет с гитарных струн. и ждал пока расцветет сирень. - и как?нашёл? речь идёт даже не о словах, о чем-то глубже. это оба понимают. - ничего, что могло бы нам помочь. "нам". слово тупой болью стреляет аккурат в сердце, потом в мозг. на секунду цветы становятся темнее и лепестки опадают, но это лишь иллюзия. как и желание скрыться от мальчика подальше. крис меняет постельное белье и ютится возле стенки, приглашает чонина лечь рядом, всё место ему. чуть позже он обязательно подарит ему весь мир, ну а пока - кусочек кровати с чистым бельем. ян не затыкается - курит и болтает, болтает ногами и языком, обнажает свои флуоресцентые зубы. чан замечает что младший снял скобы - вот и хорошо, целоваться удобнее будет. а будет ли? крис - герой с пышащей жаром мощной шеей и каштановыми глазами. у него под боком несчастный ребёнок с глазами-искрами, взглянешь - ослепнешь. ребёнок с травмами, переросшими в шрамы и запахом мятного шампуня на отросших локонах. он - не его. он - даже не этой вселенной. у чонина куртка в кровавых разводах и всего девятнадцать фотографий на побитом телефоне. одна их них - чана. там он стоит спиной, что-то готовит, ян смотрит и цокает языком, сбивая вкус этой фотографии, он почти уверен - чан там готовит шарлотку. циферблат на маленькой тумбочке светит цифрами "00:33". красивое число. если бы чонин был словом, он был бы словом "лампочка". если бы крис был словом, его бы стерли не успев написать. ян дергает длинными ресницами и почти проваливается в беспокойный сон, но чан заботливо вытягивает его оттуда. вытягивает всегда. и тогда, почти спустя полтора часа после полуночи и шести выкуренных сигарет на двоих (что безбожно мало для них), крис хмурится. предвещает бурю. чонин же выглядит смертельно (мертвецки живо) и крутит зажигалку старшего между мозолистых пальцев. надо же, сколько часов своей проклятой жизни он дрочил на светлый образ любимого хёна. а светлый ли? ян собирается по крупицам, и в свете полной луны больше не выглядит крошечным. по крайней мере сейчас. крис предвещает шторм. - я соврал, когда сказал что не нашёл для тебя слов. я и не искал. чонин не оправдывается и крису оттого легче. пусть ребёнок о нем не думает. - на самом деле они всегда у меня были. ян в свете полной луны больше не выглядит крошечным. его теперь вообще не видно. чан прижимает к скульптурной скуле холодную подушку и жмуриться до надоедливых мошек перед тяжёлыми веками. на подоконнике пахнет сирень. - ты меня склеил. и крису на секунду кажется, что чонин это выдумка. его личная тульпа, его личная галлюцинация после горьких таблеток и серых косяков. всё это до того момента, пока ян не прижимается к его другой щеке. приятнее, чем подушкой. для чана это громче всяких "я тебя люблю", "я для тебя горы сверну". вон чонин для него готов сорвать букет сирени. и для чана это дороже, чем если бы младший подставил свой рот и слизал его сперму с пальцев. у яна на всё соленое аллергия. и на слёзы тоже. мальчик-лампочка оказывается вкрученным в комнате серого подъезда неподалёку от центра сеула, загорается в красивых жилистых руках и греет всю чертову улицу. от тёмных подвалов до роскошных квартир. и перегорает. перегорает чтобы гореть только для одного мальчика-белые кудри, который для него готов приготовить лазанью. следующим утром крис кормит чонина теплой шарлоткой и она больше не отдаёт азотной кислотой и надоевшим пастернаком. ян улыбается разве что саркастически. но не в этой квартире. чонин - мальчик-лампочка, сияющий , светлый и маленький. и после сотни и тысячи громких падений, после толстых осколков и беспросветной темноты он наконец загорается самым ярким светом во вселенной, чтобы согревать криса - мальчика-белые кудри.