И третья часть вод сделалась полынью

Борис Щербина идет по коридору Дома советов. Время семь часов утра, и сегодня суббота. Всего с четверть часа назад его разбудил звонком Горбачев, но Щербина словно идеальный солдат — подтянут, умыт и причесан. Для руководства он никогда не спит и в любую секунду готов выдвинуться в любую точку Советского Союза. Он много сил и много лет потратил на создание этого образа. Теперь образ работает на него — немногочисленные встречные почтительно расступаются. Горбачев уже не один — у него в кабинете сидит Чарков. Очки с напылением делают взгляд главы КГБ совершенно непроницаемым. Щербина немного раздосадован тем, что Чарков опередил его, но не показывает виду. Они раскланиваются весьма любезно. Горбачев не хвалит за оперативность, просто одобрительно кивает. — Там какая-то авария на атомной станции, Борис, — говорит он Щербине. — Создаем правительственную комиссию, ты председатель. Все доклады лично мне. Товарищ Чарков введет в курс дела. Оба выходят из кабинета генерального секретаря плечом к плечу. В приемной Щербина просматривает список членов комиссии. Чарков изучающе смотрит на него. — Николаев и Плющ? Так это на Украине? — спрашивает наконец Щербина. — На Чернобыльской АЭС, — подтверждает Чарков. — Заседание сегодня в два часа дня. Мои ребята могут помочь с обзвоном участников. — Мы сами справимся, — отказывается Щербина и снова глядит в список. Одна фамилия ему незнакома. — Что знаешь о Легасове? — Немногое. Пять лет в Академии наук. Химик. Докторская диссертация по благородным газам. — Благородным газам? — переспрашивает Щербина рассеянно. — Да. Разрабатывает тематику атомных реакторов. На хорошем счету у начальства. Но весьма конфликтен. В министерстве энергетики несогласие с генеральной линией партии знаешь как называют? — И как же? — Легасовщиной. Щербина хмурится. На губах Чаркова тонкая неприятная улыбка. — Твоя проблема, Борис, в том, что он — ключевой специалист в комиссии. — Да и я не на курорт еду, — веско говорит Щербина. *** К двум часам дня собирается комиссия. Профессора Легасова Щербина видит впервые. Лягушачий рот и большие прозрачные слегка навыкате глаза за толстыми линзами очков. Бледное лицо типичного кабинетного работника. Волосы с рыжиной. Упрямо поднятый подбородок. Всплывают в памяти слова Чаркова о «легасовщине». Щербину раздражает в нём всё: и этот небрежный галстук, и то, как он переворачивает страницы доклада. Словно это не серьезный документ, а какие-то случайные бумажки. И размахивает он ими так же, и тычет пальцем, и сыплет терминами. «Открыта активная зона реактора… Каждый нейтрон — это пуля… Графит, ксенон, уран…». Щербина собирался провести грядущие майские праздники на даче. Это всё так некстати. — Поезжай в Чернобыль и лично во всём разберись, — говорит Горбачев. — Профессор Легасов поедет с тобой. Остальные свободны. Щербина высок ростом и статен, несмотря на свои года. Он знает, как эффектно сидит на нем плащ. Он знает, как значительно звучат его слова. Он знает о себе всё. Он много лет ковал этот выверенный тон, эти позы, скупые жесты. Человек с лягушачьим ртом перечеркивает всё в один миг. «Я расправлюсь с тобой, — думает Щербина. — При первой же возможности». *** Они летят на вертолете без бортовых знаков, в обстановке строжайшей секретности. В салоне висит напряженное молчание. Щербина прерывает его первым, подзывает Легасова к себе. Тот неловко пересаживается в соседнее кресло. — Объясните, как работает реактор, — требует Щербина и некоторое время откровенно наслаждается оцепенением собеседника. Наконец тот презрительно хмыкает. — Вы полагаете, это можно объяснить в двух словах? — Вы уж попытайтесь, — говорит Щербина. — Иначе я вас сейчас из вертолета вышвырну. Легасов смотрит на него как на умалишенного, потом отводит взгляд и начинает говорить. Он старается говорить проще, это заметно — даже достает ручку и чертит схемы на листах доклада Щербины, уже изрядно помятых. — Но если всё так, как я думаю, — это беспрецедентный случай, — добавляет он, отдавая листок Щербине. — Последняя серьезная авария такого рода произошла в 79-м в Америке! — Усматриваете какие-то аналогии? — настораживается Щербина. — Никаких, — признаёт Легасов. — Они никогда не строили станции с отсталыми реакторами типа РБМК. «Легасовщина», — снова всплывает в сознании Щербины. — Вернемся к разъяснениям! — говорит он и подталкивает листок обратно Легасову. Их тревожные разговоры прерывает голос пилота: — Борис Евдокимович, мы на месте! И в этот момент вертолет накрывает тень. Они летят в густом облаке. Через завесу внизу в отдалении просматривается станция, ее светло-серые стены и густой столб дыма над развороченной крышей корпуса, по краю его окаймляет слепящее белое сияние. — Что они наделали? — выдыхает Легасов и, бесцеремонно оттолкнув Щербину, приникает к окну. Щербина раздраженно хватает его за плечо, принуждает вернуться в кресло. — Подлетите ближе! — командует он пилоту. — Нет, нет, нельзя ближе! — возмущается Легасов и снова вскакивает с места. — Смотрите, там везде графит на крыше. Реактор открыт. Надо убираться отсюда. — Мне не видно, — зло говорит Щербина. Легасов молча бросается мимо него в кабину пилота и произносит несколько слов. Через мгновение вертолет разворачивается прочь от искореженного энергоблока. Легасов возвращается в свое кресло, вытирая пот со лба. Волосы растрепаны, один рыжий вихор стоит дыбом. Щербина прожигает его взглядом. Легасов смотрит в ответ через очки и кривит свой лягушачий рот. — Нам нельзя там находиться. Излучение убьет нас мгновенно. Видите свет? Это радиация. Щербина молчит. Легасов только что спас ему жизнь, и этот долг, в довесок ко всему творящемуся тут, тяжело опускается ему на плечи. *** Под городом Припять в трех километрах от станции уже развернут военный лагерь. Вертолет садится в сумерках. Из самой большой палатки навстречу Щербине выходят Брюханов и Фомин. Вслед за ними спешит генерал-полковник химических войск Пикалов. Его лицо бесстрастно, в то время как у директора станции бегают глаза, а лицо главного инженера подергивается нервным тиком. — Мы не знаем, зачем вас побеспокоили, Борис Евдокимович, — говорит Брюханов льстиво. — Ситуация под контролем. Пожар потушили. Пострадавшие в больнице, им оказывают помощь. — Что с реактором? — бросает Щербина. Энергетики переглядываются. — Он остановлен, насколько нам известно, — бормочет Фомин. — У меня другие сведения, — перебивает Щербина. — Что вот это? Небо над станцией зловещего багряного цвета, таким же красным подсвечен снизу дым, что поднимается из разлома на крыше. — С вашего позволения… Это раскаленный бетон. — Там куски графита снаружи! — не выдержав, взрывается Щербина. Фомин тянет руку к горлу ослабить галстук и, вспомнив, кто перед ним, так и замирает в нелепой позе. — Этого не может быть, — говорит он сипло, будто зачарованный, потому что глаза Щербины сейчас — как два пистолетных дула. — Как мы это проверим? Брюханов и Фомин молчат. Щербина оборачивается к своему спутнику. Налетевший ветер поднимает дыбом вихор надо лбом Легасова. Тот не сводит глаз с далекого пожарища, — и у него такое лицо, будто он видит каждый нейтрон, вырывающийся из открытого реактора, прошивающий сейчас их клетки. Щербине на миг становится его жаль. Он втайне радуется, что не обладает воображением. Он привык действовать конкретно. — Сосредоточьтесь на аварии, — бросает он. Это помогает, похоже. Взгляд Легасова из растерянного становится почти злым. — Я сосредоточен на аварии, — огрызается он. — Но с такими вещами человечество ещё не сталкивалось. Это впервые на планете. Нет готовых решений. Теперь он ещё и хамит. Щербина даже не замечает, как спускает ему это. Не встретив прямого сопротивления, Легасов продолжает чуть спокойнее: — Нужно поехать туда с высокомощным дозиметром, сделать замеры. — Я поеду, — сразу вмешивается генерал-полковник Пикалов. Легасов смотрит на него, на Щербину, словно все еще не верит, что его будут слушаться. Потом окончательно берет себя в руки. — Обейте автомобиль свинцовым листом, — говорит он. — Наденьте защитный костюм. Не подъезжайте слишком близко — не геройствуйте. Вам все понятно? К изумлению Щербины, Пикалов козыряет Легасову, будто тот высокое начальство, и поспешно уходит. Впрочем, удивляться особо нечему: сегодня Легасов уже переупрямил самого Горбачёва. И, похоже, оказался прав. Щербина касается его плеча. — Подождем вон там, — говорит он. Затем бросает всего один взгляд на Брюханова и Фомина и отправляется в палатку. Ему не надо оборачиваться, чтобы знать — те покорно идут следом. Проходит меньше часа, когда возвращается Пикалов. Все это время Борис меряет палатку шагами. Брюханов и Фомин сидят в углу, тихо, как провинившиеся школьники перед директорским кабинетом. Легасов забился в другой угол и непрерывно курит. Каждый раз, когда он чиркает спичкой, Щербина видит, как из полумрака появляется его хмурое лицо. Пикалов выбирается из автомобиля, ждет, пока его дезактивируют, и наконец подходит ближе. От него остро пахнет химраствором. Он стягивает маску — щеки и лоб отливают красным в свете зловещих отсветов на небе. — Пятнадцать тысяч рентген, — коротко бросает он. Брюханов и Фомин переглядываются. Их паника теперь настолько очевидна, что они не могут скрыть ее. — Реактор взорвался, — констатирует Щербина. — И, как видите, профессор Легасов определил это по одной строчке из вашего же отчета, сидя в Москве. Вы не смогли разобраться на месте. Вы оба отстранены от занимаемых должностей и арестованы до выяснения обстоятельств. Уведите товарищей, — говорит он двум сотрудникам КГБ, возникшим из ниоткуда как по команде. Легасов стоит рядом, его лицо ничего не выражает. — Что нам делать теперь? — спрашивает Щербина, дождавшись, когда арестованные и их конвоиры скроются в палатке. Он так старается говорить сдержанно, что не узнаёт собственный голос. — Можно попробовать ввести боросодержащий компонент, — откликается Легасов. — Здесь, на станции, должен быть бор на складах… Он поглотит нейтроны. — Сколько вам нужно? Легасов трёт лоб. — Полторы… Две тысячи тонн. Не меньше. А затем что-нибудь для стабилизации температуры… да хоть железную дробь. — Что-то еще? — спрашивает Щербина. Легасов смотрит на него хмуро, будто оценивает, воспринимаются ли его слова всерьез. — У вас минута, — говорит Щербина с нажимом. Легасов упрямо выпячивает подбородок. — А дальше что? — А дальше я ухожу доставать вам бор и железную дробь, — говорит Щербина. Легасов смаргивает и снова изумленно смотрит на него. — Борис Евдокимович, попросите еще доломитовую глину. *** Бор обнаруживается на уцелевших складах при электростанции. Вместо дроби обещают прислать свинец — безумно дорогое, но более эффективное средство. И его, и доломит отправляют вагонами в тот же час. Уладив эти вопросы, Щербина звонит Горбачёву. — Ситуация напряженная, но мы работаем, — коротко отчитывается он. — Давай, Борис, не подведи, — говорит Горбачев с ленцой в голосе. — Нам уже начинают поступать вопросы из-за рубежа. — С этим к Чаркову, — говорит Щербина, но Горбачев уже кладет трубку. Когда он возвращается в основную палатку, Легасова нет — Пикалов увез его в гостиницу: похоже, придется задержаться тут на какое-то время. Все в том же углу, но теперь под охраной, разместили арестованных. — Я звонил Горбачеву, — сообщает им Щербина, потому что хочет выместить на ком-то накопившуюся усталость и злость. — Рассказал ему всё о вашей самодеятельности. За вами уже выехали. Будет суд, и вы сядете, надолго. Брюханов вскидывает голову. — Мы так же, как и вы, просто выполняем приказы! — огрызается он. Щербина присвистывает от такой наглости. — Вот это вы сравнили! Я здесь, чтобы убирать за вами дерьмо планетарных масштабов. Брюханов начинает скулить. — Это всё Дятлов — начальник смены, — ноет он. — Дятлов проводил испытания, и его инженеры. Мы ничего не знали… — Серьезно? — поднимает брови Щербина. — Вы, директор станции, ничего не знали? — И, склонившись к столу, так, чтобы не слышали дежурящие в комнате офицеры, говорит сквозь зубы: — Да я тебя без суда в бетон закатаю. Он очень зол, но ужас в глазах Брюханова немного выправляет его настроение. Здесь больше нечего делать, ночь такая, что ни зги не видно, надо ехать в гостиницу и попытаться немного поспать. Что-то назойливо вертится у него в голове, какие-то слова, произнесенные голосом Чаркова, но с Чарковым никак не связанные… В дверях он задерживается. — Что такое «благородные газы»? — спрашивает он. Брюханов вяло пожимает плечами: — Газы, которые не вступают в реакцию. — С чем? — Ни с чем. — Понятно, — говорит Щербина, хотя на самом деле ему вообще ничего не понятно. *** Утром следующего дня Щербина восседает на стуле на крыше здания городского комитета партии. Отсюда хорошо просматривается станция, по-прежнему дымящаяся, и вертолеты над ней. Легасов подходит сзади, его взволнованные шаги Щербина уже научился отличать. Сейчас будут поступать очередные требования. Предчувствие не обманывает Щербину. Легасов мрачен и дерзок, в руках у него свежие сводки. Щербина тоже видел их с утра, но Легасов всегда со своим мнением. — Нужно эвакуировать людей, — говорит он, вставая прямо перед Щербиной и закрывая ему вид на операцию. Щербина делает жест рукой, Легасов не двигается с места. «Благородные газы не вступают в реакцию». Недаром, ох, недаром Легасов выбрал именно эту тематику для своей докторской диссертации… Щербина вздыхает. — Я из Москвы такого распоряжения не получал. — Так я вам говорю! Посмотрите на радиационную обстановку! — Легасов раздраженно машет бумагами перед самым лицом Щербины. — Чего вы ждете? Чтобы люди получили 25 бэр? Распорядитесь тогда сами. — Я не могу. — А кто может?! — Не лезьте в то, в чем не разбираетесь! — вспыхивает наконец Щербина. — Если бы вы могли сами во всем разобраться, меня не направили бы сюда на смерть! — Вы это о чем?! — Вы знаете, сколько доз мы получили? Конкретно мы с вами? Мы проживем ещё лет пять, не больше. Щербина давится воздухом. Легасов смотрит ему в лицо и наконец неловко произносит: — Простите. Он отступает на шаг и повторяет, уже увереннее: — Простите. Но людей еще можно — и нужно спасти. *** Здесь всё пронизано смертью, и было бы глупо думать, что в этот раз получится выйти сухим из воды. Борис намеренно отодвигает эти мысли на потом. Он идёт сразу к председателю совета министров Украины Ляшко. Для Ляшко разговор об эвакуации — неожиданность. — По прогнозам химиков, фон будет расти, — говорит Щербина. — Мы не станем ждать 25 бэр. — К чему такая спешка? — хмурится Ляшко и нервно дергает себя за пуговицу пиджака. — Пока это лишь частное мнение Легасова. — Уже нет, поскольку я разделяю его. Объявляйте эвакуацию города. С Москвой он это согласует и позже. Наверное, он просто заразился и болен легасовщиной — Москва вдруг перестает быть для него тем безусловным авторитетом, что определял его жизненный путь все эти годы. Москва далеко, и для них сводки из Чернобыля — просто цифры. Для Бориса они тоже были просто цифрами до недавнего времени. Те дни отделены от него теперь огромной пропастью. Он сам отделен от себя прежнего этой пропастью. Он теперь — кто-то совсем иной. Ему еще предстоит познакомиться с собой новым. Но сейчас на это нет времени. У него по-прежнему сосредоточена в руках большая власть — и вся полнота ответственности за население целой планеты. Каждая минута, протекающая здесь, осознается им почти вещественно. Потому что с каждой минутой уходит, утекает его собственная жизнь. Между тем, едва лишь решение принято, большой слаженный механизм начинает работать в полную силу: военные вызывают из Киева транспорт, чекисты отправляются информировать жителей Припяти. К трем часам дня, когда солнце начинает опускаться в изжелта-серую дымку, город совершенно пустеет. — Мы поселим вахтовиков в корпуса пионерлагеря. В двадцати километрах от станции. Организуем автобусы, — отчитывается генерал Пикалов. — Семьи пока разместим в Киеве. Насколько это всё затянется? — Выясним вечером у профессора, — отзывается Борис. — Возможно, мы сможем дезактивировать город и уже к концу мая вернем всех по домам. Интересно, знает ли Пикалов, что умрет через пять лет? Борис способен принять решение об эвакуации целого города, но для откровенного разговора с генералом ему не хватает решимости. «Пусть узнает от кого-нибудь другого или проживет отпущенные ему годы в счастливом неведении». Грудь сжимает от страха. Легасов заходит к нему вечером, еще до совещания, в его рабочий кабинет, разместившийся в одной из военных палаток. — Как вы? — спрашивает он мягко. — Какая разница? — отмахивается Щербина и жестом предлагает ему стул. Легасов садится, придвигает к себе пепельницу и молча закуривает. Рядом с ним как будто легче переносить осознание своей смертности. Комок, весь день державшийся в груди, начинает таять. Легасов тоже умрет, но он спокоен и отстранен. При нем пепельница для его сигареты и носовой платок для протирания очков — и Щербина вдруг ощущает, как это спокойствие и мужественное принятие своей судьбы передается и ему. Ему не в чем упрекнуть себя — сегодня он принимал решения без истерики. Да, ему было страшно, в какие-то минуты почти невыносимо, он не готов к смерти, — но он держал эмоции в узде. Он не может себе позволить ни на минуту погрузиться в отчаяние. На нем слишком многое завязано. Он смотрит на Легасова и встречает его теплый взгляд. — Я шел к вам. Дозиметристы привезли новые данные: уровень загрязнения вырос, — говорит Легасов. — Мы успели вывезти людей как раз вовремя. Он слабо, едва заметно улыбается. И этот отсвет улыбки вдруг делает его лицо невероятно симпатичным.