Фальшивое

      Она — мелодия. Мелодия, сыграть которую у него не получается. Она ему даже не нравится, потому что состоит из насквозь фальшивых аккордов. Все ее улыбки, взгляды, слова, льющиеся с пренебрежительной безжалостностью — все это ложь.       Эвелин Тревельян умело прячет презрение за вежливым кивком, растягивает губы в милой улыбке, проглатывая колкое замечание. Высокомерна, своенравна, горда…       Она сочетает в себе так много человеческих пороков, что у него не хватит красочных выражений и, пожалуй, запала описывать их каждый по достоинству.       Одним словом — шемлен! — Ты что-то сказал? — обращается она к нему, с неизменной насквозь фальшивой улыбкой, будто кто-то приклеил эту эмоцию к ее лицу без шанса отодрать и сменить на что-то менее выводящее из себя.       Солас с трудом удерживает пальцы, чтобы не сжать их в кулак, сохраняет на лице спокойно-вежливое выражение. — Вам показалось, Инквизитор.       Он знает, что все это — игра. Неожиданно искусная, продуманная и выверенная до мелочей. Она — партия, в которой у него все никак не получается предугадать следующий ход.       Солас знал ее другую.       В темно-зеленых глазах Эвелин загорелся нехороший огонек. Она подается корпусом вперед, смотрит на него с прищуром, ненавистная улыбка становится чуть шире. — С каких это пор мы перешли на «вы»? — легко интересуется она.       Действительно, с каких? В памяти еще очень свежи воспоминания о том, как ее стройное, податливое тело выгибается под ним, как пальцы раз за разом с силой впиваются в его плечи, оставляя на коже приятно пощипывающие борозды. А в ушах все еще звучал голос — ее голос, без этой притворной, ненавистной вкрадчивости, фальши, когда она выдыхала его имя.       Он украл у нее слишком многое, чтобы еще и сейчас обижать подобным поведением. Но Солас ничего не может с собой поделать — Эвелин меняется, становится незнакомой, неправильной, будто бы специально делающей все ему назло.       А, может, и не специально? — мелькнула в голове невеселая мысль, и Солас хмурится, обдумав ее как следует. — С тех пор, как ты становишься похожей на Вивьен, — пожимает он в ответ на ее вопрос плечами.       Эвелин удивленно вскидывает бровь — излюбленный, знакомый жест, и, наконец, с лица пропадает эта невыносимая улыбка.       Она оказывается рядом так быстро, что Солас почти не успевает ничего предпринять, когда ее ладони беззастенчиво ложатся ему на бедра и рывком притягивают к себе, заставляя впечататься в ее собственные. Эвелин опускает подбородок ему на плечо, ладонями скользит вверх — по пояснице до лопаток. Она не прижимается к нему — нет, даже сейчас умудряется сохранить установленную им же самим дистанцию. И ему бы оттолкнуть ее, напомнить, кто из них двоих хищник, но Солас замирает, удивленный ее поведением. Здесь, в ротонде, на виду у всех… Леди Тревельян никогда не допустила бы подобных вольностей, а магесса Эвелин из Оствинского Круга, которую, очевидно, Инквизитор, похоронила глубоко в душе, была слишком чистой и очень стеснительной, чтобы демонстрировать подобные проявления чувств. — Но ты все равно меня хочешь, — мурлычет она в самое ухо, опалив его горячим дыханием. Его бросает в дрожь, против воли, против всех собственных убеждений, что между ними никогда и ничего больше не будет, а она отходит, высокомерно вздергивает подбородок, возвращая на лицо свою новую излюбленную улыбку.       Когда за ней закрывается дверь, Солас чувствует, как больно впиваются ногти в его ладони.

***

      Эвелин любезничает с командующим Калленом, улыбается ему легко и тепло — искренне!       Солас хмурится, наблюдая как бывший храмовник застенчиво почесывает затылок, не зная куда деть вдруг ставшие слишком длинные руки и на чем заострить бегающий взгляд — только не на ее губах, которые улыбались ему.       Чего она хотела этим добиться? Вызвать у него какую-то реакцию? Как глупо! Ему нет дела с кем она проводит свой досуг и делит постель — больше нет. Все, что его волнует — это метка на ее руке и сфера, которую без ее помощи было не вернуть.       Ему бы усмехнуться сейчас этой жалкой попытке привлечь его внимание, да и пойти куда направлялся до этого, но почему-то Солас стоит на месте, все больше хмурясь, когда широкая ладонь сэра Каллена опускается Эвелин на предплечье.       Хищник внутри предупреждающе зарычал; это — его женщина, и никто не смеет прикасаться к ней, кроме него. Но зверь внутри вдруг умолкает, когда видит, как Эвелин делает полшажочка назад, стараясь увеличить между ними расстояние. Улыбка на лице превращается в знакомую — фальшивую. Нет, это сцена была разыграна не для него, это просто он оказался здесь в силу обстоятельств, случайно подсмотрел то, что видеть ему вовсе не полагалось. — Боится, что обидит, — возник рядом Коул, почувствовав чужие негативные эмоции. Больше дух, чем человек, он взирал на Эвелин из-под полей широкой шляпы, по привычке опуская голову, стараясь быть еще меньше и незаметнее. — Храмовники смотрят, следят за каждым шагом. Джастин. Ирма. Энди — их усмирили. И ее усмирят…       Коул резко замолкает, когда Эвелин, будто почувствовав чей-то пристальный взгляд, смотрит в их сторону. — Больно. Не понимает — почему? Чем не понравилась, почему оставил. Смотрит на свое отражение в темноте, плачет — шемлен — какое дурацкой слово! сердце болит смотреть на… — Хватит! — жестко прерывает духа Солас и спешит продолжить путь. Куда он там шел? Ах да, к Лелиане, на Изумрудных могилах оставались парочка тайников в древних руинах, а в них хранились древние артефакты его Народа — не большое подспорье, но уже что-то.       Он идет по темным коридорам, кажется, пропустив нужный поворот. Не важно! Он все еще видит взгляд ее глаз: напуганный, настоящий; на мгновение она стала точно такой, какой была до того, как приклеила к лицу эту свою новую фальшивую улыбку.