У берёзовой рощи

      В течение нескольких дней Бервальд засыпал очень быстро и едва успевал поговорить с новыми своими хозяевами — настолько он был измотан за эти дни. А однажды, когда швед проснулся, чтобы помолиться с приходом зари, он услышал где-то со стороны кухни брань. Повторяющийся лепет Туули перекрывался громким голосом Уле, который даже не пытался понизить тон, зная, что в комнате может спать гость. Собственно, как казалось, они как раз и спорили о нём, и, судя по всему, старый Уле отзывался о нём нелестно…   — Дедушка, почему ты не хочешь есть с ним за одним столом? Он ведь уже столько сделал для нас за всего лишь один день!..  — Да потому что… Тьфу, противно! Такие, как он, для меня как мы для них — еретики треклятущие! Так что пусть ест где хочет, но за этот стол он не сядет! — И старик так ударил кулаком по столу, что и не скажешь, что это старческая рука. Это показалось Бервальду странным. Первые несколько дней они ели вместе за маленьким столом, и старик не был против его присутствия.       Тем временем Туули попыталась взять его лаской. Она положила руку деду на плечо, осторожно приглаживая его седые волосы, и мягко проговорила дрожащим голоском:   — Но он сказал, что не считает нас еретиками и дикарями, он уважает нас, дедушка Уле…   — Из нужды что угодно наплести можно! А ты поверила, у, наивная ты девчонка, вся в мать! Её это и погубило, дочку мою… — Он посмотрел ей в глаза. — О чём это вы там щебетали? А? Что он тебе сказал?       На этом Бервальд решил выйти на кухню:   — Я сказал, что мы все перед друг другом равны. Только и всего. А девушка у вас добра сердцем и пригожа — и это я тоже сказал. Скажу я это и вам. — Его голос, в отличие от голоса Туули, всё ещё был спокойным и ровным. А девушка вспыхнула, стыдясь, что гость услышал такой разговор, и съёжилась, обнимая черенок метлы.       Старый Уле побагровел от злости и тяжело развернулся к священнику:   — Не встревай, проходимец, куда не звали! Вот тебе и святоша, погляди, девчонка! Несколько дней как знакомы, а уже «пригожа», а?! А завтра что, в подоле принесёшь?!..       Бедняжка застыла, униженная, низко опустив голову и трясясь от незаслуженной обиды.   — Не обижайте девушку и, пожалуйста, не обижайте меня? — не меняясь в лице, ответил Бервальд. — Я не собирался и не собираюсь ничего с нею делать. Ни она, ни я не заслужили такого оскорбления.   — Ну уж нет, меня не обманешь, и эта «заблудшая овечка» твоей пастве не достанется. Мать её тоже клялась всеми богами, а что теперь? Один я должен заботиться, куда пристроить это неразумное чадо. — Старик поднялся со скамьи. — Не позволю здесь ничего менять, понял ли ты? Как там говорят у вас, «в чужой монастырь со своим уставом не ходят»?   — Я понимаю вашу боль, — после некоторой паузы всё же смог ответить швед; лицо его помрачнело. — Понимаю ваше недоверие. Но, поверьте мне, у меня тоже есть все основания вас, неверующих, ненавидеть. И дело не в том, священник я или нет. По-человечески ненавижу. Потому что… они убили моего отца-пастора. Но им было мало крови. Поэтому некоторое время спустя… — Его голос сильно охрип, а зубы сжались. — В моей деревне был пожар. Горела местная церковь, подожжённая неверующими. В ней заперли мою мать и трёх сестёр, самой младшей из которых едва минуло три года. Я по счастливой случайности не разделил их участь… — Тут он взметнул взгляд, полный боли и ненависти, и буквально прожёг им бедного старика. — Так кто из нас чудовища? Мы, верующие, или вы — язычники? Ответ прост. Никто. Зло может отравить сердце любого. Но не моё. Не Туули… — На этом он замолчал, тяжело дыша и склонив голову. Старый Уле тоже молчал, в упор глядя на коротко остриженную голову священника, а затем резко и хрипло бросил Туули:  — Накорми его. Я в лес. — Старик взвалил на спину короб для трав, подошёл к двери, которую загораживал Бервальд, и отрывисто добавил: — Прошедшего не воротишь. Ты не слабак, жить с таким.  — Спасибо на добром слове, — глухо отозвался священник, тихо отошёл от двери и больше не сказал ни слова, дождавшись, пока Уле не вышел из дома и не скрылся в тумане по направлению к лесу.       Но их разговор не ускользнул от слуха Туули, и, как только дедушка вышел на крыльцо, она кинулась к Бервальду, и глаза её влажно блестели от слёз сочувствия:  — Неужели это правда… Как бы мне не хотелось, чтобы это было правдой!.. — Это правда, Туули. — Он посмотрел на неё, и взгляд его был полон смешанных чувств. — Ни единого слова вымысла.       Полноватое личико скривилось в гримасе рыдания, и девушка, едва сдерживая голос, заплакала от страха и сострадания:   — За... за что вы так любите своего Бога… если он п-позволяет такому... случаться?.. — Она закрыла лицо ладонями и сгорбилась, дрожа. — Это так жестоко с Его стороны…   — Потому что не бывает добра без худа. В Боге я нахожу утешение, благодаря Богу я не гневаюсь на этих людей. И, наконец, Бог дал моим родным место в раю за их страдания здесь, на грешной земле. — Постояв немного у стены, швед тоже подошёл к двери и кинул через плечо. — Прости, я должен уединиться. — И так, в чём был, вышел из дома и забрёл в ближайший лесок, где, упав на колени, сквозь рыдания читал молитвы, обращаясь к Богу за душевным покоем.       А Тууле, оставшись одна в полутёмном доме, опустилась перед горящей лучиной и, утирая лицо узорчатыми рукавами, просила вперемешку то своих богов, то бога этого человека даровать ему в жизни всё самое доброе, всё хорошее, чего бы он ни пожелал. Огонёк освещал её заплаканное лицо и блестящие глаза, и ей виделся в нём целый пожар, точно такой же, какой был в рассказе Бервальда. Тууле отстранилась, проговорив:   — Он не заслуживает этого, и никто больше…       Она надеялась, что Бервальд скоро вернётся, и потому успокоилась ненадолго, вновь принимаясь за уборку. Время от времени она поглядывала в открытую дверь, в окно, на мерцающую лучину, и в её юном сердце зарождалась тревога. Он долго не возвращался. Прошло время завтрака, прошёл полдень, минул и обед, но его всё не было. В конце концов, не выдержав томительного ожидания, финка накинула свою старенькую шаль и выбежала из дома.       Туман поредел, но всё ещё стоял над землёй. Девушка с опаской двинулась к лесу, вытянув перед собой одну руку, а другой прижимая к груди концы шали. Нигде ни следа человека. Туман скрадывал все звуки, только птица вдруг крикнет как из ниоткуда — и снова воцарится безмолвие. Под ногами приглушенно трещали сухие ветки, шуршала трава, а над головой качались кроны стройных берёзок. Вскоре Туули вышла на хорошо знакомую полянку и там наконец увидела фигуру шведа. Вздохнув с облегчением, она неосторожно ступила на валежник, и треск сучьев прокатился по поляне.       Бервальд тут же привстал:   — Кто здесь?       Девушка вышла ему навстречу с колотящимся сердцем и от внезапного окрика сама вскрикнула, отпрянула в испуге, поскользнувшись на влажной траве. Мужчина же, услышав знакомый голос, не медля ни секунды, бросился в её сторону и склонился над девушкой:   — Бедная, что с тобой? Кто тебя напугал? Я, да. Знаю… Господь, прости меня… Ты не ушиблась? — Что-то бормоча, сам не заметил, как его руки взяли девушку за плечи и потянули её вверх. Туули быстро, судорожно дышала:   — Насилу вас нашла… Я боялась, что вы ушли насовсем…   — Что ты, милая Туули, куда мне идти… — отвечал ей Бервальд. — Мой дом теперь здесь. Где ты, где твои соседи, родня… — Он покачал головой.   — Что вы такое говорите… — Туули отшатнулась немного. Снова эти огромные, точно оленьи, глаза цвета озёр. Достаточно было лишь посмотреть на девушку, и швед понял наконец, что его непослушный язык повернулся сказать. Он отругал себя под нос, что вообще заговорил с ней, когда его мысли находились в смятении. Отстранившись от Туули, он отвернулся. Его голос прозвучал холодно:   — Иди домой, Туули. Я скоро приду.       Словно горная серна, Туули вскочила и скрылась в тумане, от стыда прикладывая ладони к пылающим щекам и едва не теряя в тумане тропинку. Но совсем неподалеку, там, где она только что была, девушка услышала сдавленный плач. Она застыла в нерешительности и, прижав руки к груди, больше не могла сойти с места. Туули не знала, вернуться ли и утешить его или покориться и пойти домой, как он и сказал ей?.. Но когда финка услышала звуки ударов по дереву, эта пугливая, но добрая душа ничего иного не хотела, кроме как помочь, и потому развернулась, кидаясь обратно. Бедный Бервальд! Он в исступлении бил голыми руками по дереву, сдирая корой кожу на костяшках до крови; он продолжал звать Господа, винить его и снова просить прощения. Девушка вышла на ту же поляну и, приблизившись к мужчине, остановила его занесённую над деревом руку: — Бервальд, пожалуйста, расскажите мне. Всё, что не даёт вам покоя. Вам так больно в одиночку…       Тот резко развернулся, и Тууле охнула: как сильно меняют человека душевные муки! Он оказался упрям и даже страшен:   — Я сказал тебе уходить. Уходи! — Он тут с такой силой ударил кулаком по стволу, что кусок коры отлетел в сторону, а на стёртых костяшках пальцев шведа выступила кровь. Тууле сжала его запястье обеими руками что было сил и срывающимся голосом взмолилась:   — Пожалуйста, не надо… Бервальд, отец Бервальд!.. — От собственного бессилия она сильно прикусила губу, не давая волю слезам отчаяния.   — Уходи! Моя боль — не твоя, ты не заслужила её, ты, светлое создание!   — Я не оставлю вас, ведь и вы обещали не оставлять меня!.. И я тоже обещаю защищать вас, как только может защитить бедная девушка!.. — Глотая слёзы, бедняжка протянула к нему руки, боясь дотронуться и причинить ещё больше боли. — Почему вы помогаете всем, но никому не позволяете помочь себе?..   — Люди не должны знать о ней, не должны о неё пачкаться!..   — Боль не грязна. Вы столько вынесли и остались таким замечательным человеком… — Туули осторожно прижала свой белый рукав к его кровоточащей ладони и заглянула ему в лицо. — Посмотрите на меня, отец Бервальд…       Прикусив губу и надсадно дыша, он поднял на неё взгляд измученного человека. Его глаза ещё блестели, кожа вокруг них была красна и покрыта мелкими порезами, а на лбу зрела свежая алая ссадина от удара. Туули принялась стирать кровь с его лица белыми рукавами, успокаивая, гладила его впалые скулы прохладными, мокрыми от влажной травы ладонями, тихо приговаривая: — Боль не порок. Вы не виноваты в ней… Не вините себя в ней, не гневите Бога, который хочет вам счастья так же, как я.   — Невинная душа... — тихо бормотал Бервальд. — Мягкая, кроткая, как овечка. Кажется, ты начинаешь меня понимать. — Он прижал руки к коленям, силясь не поднять их и не вспугнуть девушку прикосновением. Та же, более или менее оттерев его лицо, увидела его судорожно дрожащие от напряжения кулаки и сама осторожно, с долей смущения положила свои ладошки на его руки, с жалостью проводя пальцами по разбитым костяшкам:   — Говорите мне, если вам больно и страшно, и я всегда буду держать вас за руку… Хорошо?.. — Туули подняла лицо. — Теперь ведь уже не так страшно, правда?..       Взяв её ладошку в свои руки, Бервальд неуверенно пожал её, смущаясь тоже поднять глаза:   — Спасибо тебе.   — И вам спасибо… — Она пожала его руки в ответ, положив свободную руку на их ладони. — Отец Бервальд. — И так ласково прозвучало его имя из её уст! Наконец она улыбнулась, и припухшее от слёз лицо вновь чудесно преобразилось. — Пойдёмте, я помогу с ранками, я знаю, у дедушки есть много полезных мазей и трав…

***

      Пока швед опустился у печки, совершенно обезоруженный лаской девушки, Туули принесла старую рубаху, ведро с водой и какие-то снадобья. Она что-то тихо-тихо мурлыкала себе под нос; а подсев, стала осторожно обрабатывать и чистить каждую ранку, бормотать слова на только ей понятном языке — заговаривать. Бервальд же интересом наблюдал за ней, пытался даже уловить в её речи хоть одно знакомое слово, но ничего не получалось. А Туули чуть улыбалась, как будто в никуда, и губы быстро шептали замысловатые слова, словно сами по себе. Вот она обратилась к Бервальду:   — Закройте глаза, я помажу. — Теперь она обрабатывала порезы от очков. — И как же вы теперь без этих вот штук?   — У меня запасные есть. Туули… — Швед немного подумал. — Знаешь, а ведь у тебя редкий дар.   — Какой такой дар? — с любопытством спросила девушка, касаясь белесых ресниц и густых светлых бровей.   — Ты умеешь творить добро, не требуя ничего взамен. Он есть не у всех. — Теперь он смотрел, как девушка перематывала ему ладони тряпицей, гладила его ладони с заговорами — и боль постепенно отступала, к вящему удивлению священника.   — Я надеюсь, что когда-нибудь все научатся этому. Я думаю, это очень важно.   — Это верно. Поэтому я и стал пастором. И мой отец был пастором. За это нас и ненавидели. — Бервальд взял её пухлые пальчики в свои ладони. — Как мне тебя отблагодарить, милая Туули?       Та только покачала головой:   — Я уже благодарна за то, что могу говорить с вами и слушать вас. — Тут с её головы скользнула голубая льняная лента, и швед склонился перед ней, чтобы поднять и протянуть её Туули со словами:   — Ты обронила её. — Едва касаясь волос финки, он снова завязал ленту на голове девушки. Та коснулась ленты и прижала ладони к румяным щекам:   — Спасибо. — Она закатала испачканные кровью рукава. — Вы целый день не ели, а дедушка вас велел накормить ещё когда! Сейчас в печь поставлю погреть, а постираю позже. — Туули засунула горшок в печь и расшевелила угли. — Главное сейчас вас накормить.   — Только успеть бы до того, как твой дедушка вернётся. Иначе снова будет ссора. — Бервальд сел на стул, который громко скрипнул под ним. —… Ровесник старого Уле?  — Дедушка сам делал всю здешнюю мебель. — Тууле достала молока в крынке, глиняную кружку, отрезала ломоть хлеба. — Я сейчас вернусь, хорошо? Как бы дедушка не заметил… — И Тууле отошла сменить рубаху. И тут, стоило Бервальду о чём-то задуматься, — лёгок на помине! — в столовую зашёл хозяин дома, вошёл тихо, незаметно, и только резко брошенная фраза заставила шведа вздрогнуть:   — Ну и кого успел побить, святоша?   — Я ходил за хворостом в лес да свалился в овраг. — Швед показал ему на заранее собранную стопку хвороста у печки. — Пока падал, ушиб себе лоб, разбил очки и ободрал руки. Спасибо вашей внучке — заживёт всё скорёхонько.       Старый Уле только усмехнулся и поставил короб с травами в углу и огляделся:   — А девка-то где?   — Меняет блузку. У неё на рукавах остались следы моей крови. — Бервальд понурил голову. — Извините меня за это. Я могу отстирать эти пятна, как научила меня в своё время матушка. Кстати, скажите, вы не помните женщину по имени Ингрид? Вы участвовали в родовспоможении, кажется. Благодаря Вам на свет появилась на свет моя самая младшая сестрёнка — Сельма… Или это были не вы?       Старик устало сел на стул, крякнув, но, когда услышал слова Бервальда, прищурился:   — Как будто бы было что-то такое, да. Только ты этим ко мне не подмазывайся. — Он придвинул короб к себе и стал вязать пучки трав для просушки. — Выгнать не выгоню, но на большее — ни-ни.   — Нет, просто… Я хотел сказать вам спасибо, ещё тогда, но не успел. Вот теперь я могу сказать это сейчас. Спасибо. — Из-за полученных травм Бервальд неуклюже поклонился ему, приложив руку к сердцу. Старый Уле отмахнулся:  — Это дело минувшее, что об нём поминать. Не береди душу ни себе, ни другим. — Он качнул седой головой, когда Тууле вошла в чистой рубахе и склонила голову в знак приветствия.   — Вернулся, дедушка? Здравствуй, — сказала она и шмыгнула к печке.   — Давай-ка, девка, сообрази отужинать.   — Так уже. — Тууле поставила на стол большой горшок горячей каши, шустро расставила деревянные тарелки и ложки. Уле налил всем поровну молока и разделил хлеб.  — Садись, горемыка.       Бервальд с удовольствием подсел рядом, но на почтительном расстоянии от Уле, вдохнув ароматный запах каши. А Туули присела на самом уголке стола, поглядывая на деда и с радостью отмечая, что тот наконец немного утихомирился и с гостем более-менее подружился.