Игрушки и те, кто их чинит

Хинате казалось это весёлым, смешным, хорошим, правильным. Встретиться с Атсуму вне игрового поля, посидеть в кафе, болтая о всякой волейбольной чепухе, пойти в квартиру Мии, и там заняться сексом, тем, что обычно не принято. Поцеловать друг друга наутро в розовые щеки, разойтись по своим мирам, чтобы потом вновь созвониться и вновь встретиться, с тем же исходом. Казалось отличной идеей принять приглашение встречаться, ласково-нежно-горячее, имеющее вкус яблока в карамели, поступившее после месяца таких встреч. И переехать спешно, одуревшему от влюблённости, тоже казалось прекраснейшей идеей. Всё вообще шло прекрасно, вплоть до момента, когда милый, ненапряжный разговор коснулся ярко-рыжих волос, из-за чего милый, ненапряжный Тсуму-чан буквально сорвался с цепи. Хината помнит — вспоминает не без содроганий — как его, непонимающего, прижали к полу, наступив ногой на волосы, топча их, а затем били, били, били. По рукам, телу, ногам. Больше всего доставалось спине, так как, объяснили ему после, на матчах её не видно. Атсуму при этом не говорил, сосредоточенно молчал, увлеченный процессом, а когда закончил, самолично обработал каждый синяк. прости, пожалуйста. не знаю, что на меня нашло. шоё-кун, прости говорил он тогда, обычный растрепанный Атсуму, без капли сомнений избивший его. А Хината верил, слабо улыбаясь, ошибся, с кем не бывает. Успокаивающе поцеловал и согласился быть отнесенным в спальню на руках. Атсуму ведь добрый, заботливый, извинялся полночи и осторожно мазал синяки. Он же ударил его опять, когда Шоё, радостный от продуктивной тренировки, пришёл на час позже обещанного, ударил в челюсть, не жалея сил, сетуя после на то, что у него болит запястье. Протащил за волосы в комнату, кинул на кровать, садясь сверху. Зафиксировал руки и приказал, полурыком, полушепотом — соси. А Хината, глупый Хината, наивный, послушался и млел от того, что бережно обнимали за талию, пока отмывал неприятную смесь крови со спермой в ванной. Хината не говорил об этом никому, поворачивался спиной к шкафчикам, маленький Хината, который искренне удивлялся тому, что синяки на его руках нанесены Атсумой, который в принципе не способен никого ударить. Глупый Хината, который забывал всё спустя время, окруженный повышенной заботой, тёплой-тёплой, как солнышко. Хината, делающий вид, что ничего особенного не происходит и в это искренне верящий.

***

Ему часто говорили, что он урод. Панк и урод, непонятно зачем красящий волосы, укладывающий их. А он просто не обращал внимания, потому что ему это нравилось. Выделяться, быть не таким как всё, иметь отличия. Он был бунтарём и не понаслышке знал, что таких, непохожих, крашенных, ненавидят. Матерят и избивают, потому что особенные, привлекающие внимание. Он ненавидел ненавидящих также, как ненавидят его, и сразу определил, что десятого Карасуно бьют, самым мерзким из способов, самый мерзкий из возможных. Кто-то из его близкого окружения, умело пряча насилие в обилии искусственной заботы. Десятый Карасуно, Хината, ведь рыжий. И корней черных у него не видно. Таким ещё хуже, хотя, казалось бы.

***

С Атсуму сложно. И просто одновременно. Он ведь нежный, милый, смешной, понимающий, идеал человека, которого он, Хината, хотел бы видеть рядом с собой. Поддерживает в трудные минуты, заботливый такой, шепчет разные смешные глупости на ушко, и жаркими ночами кусает шею, слегка, ласково, безумно горячо и страстно. А что бьёт иногда, когда особенно раздражен или особенно отвлечён, это мелочи. Понятные мелочи, багровеющие на коже большими пятнами и неприятно щиплющими порезами. Давно привычные. Атсуму замечательный. Думает Хината, говорит, не смотря в глаза, наблюдая за прохожими в широкое окно кафе. Атсуму замечательный, да, с ним легко, он ведь тёплый, большой, с жилистыми, красивыми руками. Бокуто устало вздыхает. Хината точно маленькое солнце, карманное, которое удобно брать с собой и редактировать вкусу. Настраивать на то свечение, которое больше нравится, не беспокоясь об изношенности и других глупых вещах. Делает пару глотков кофе. Спрашивает про альтернативу или — на крайний случай — рассматривание. Поджимает губы, не получая устного ответа.

***

Атсуму замечательный и получает по ебалу, когда привычно замахивается на Хинату. Сильно так получает, у Бокуто плохо получается сдерживаться, отшатывается, стирая кровь, спрашивает, какого чёрта. Бокуто бьёт второй раз, другой рукой, с другой стороны. Глаза потому что за плечом напуганные, настолько широко раскрытые, что виден он сам — защищающий, злой. Совсем не такой, каким хотел показать себя. Уворачивается, заламывает руку. Атсуму пинает под колено, разворачивается плавно и сносит с ног. Удары сильные, бешенные, хаотичные. В лицо, нос, глаза. Тяжело дышит, отвлекается на перепуганного Хинату. Бокуто пользуется выигранными секундами, садится сверху, фиксирует руки и выдыхает оставь его. Нет, бить не будет, не будет никогда больше, иначе, чем он лучше, встаёт и подталкивает Шоё в спину. не оборачивайся Оборачивается сам

***

Хината плачет, я…я…. Суетливо стирает кровь, обрабатывает — как умеет — ссадины, удивленно смотрит, замерев, позабыв обо всём на свете. - Я оплачу тебе психолога. Не бойся, это не больно. Громко - радостно - смеётся Бокуто.