Красная варежка

Шум фуникулера неприятно врезается в уши в перемешку с орущей на периферии толпой, что тащат свои жирные, до безобразия надменные задницы, на самый дорогой высокогорный курорт Куршавеля. Впихивают прогнившие насквозь ноги в чуть ли не золотом литые лыжи и сноуборды, да такие все веселые, аж блевануть хочется от одного только вида. Мин Юнги никогда не улыбается посетителям проката, он их всех тихо ненавидит, не то чтобы он нелюдим или чурается, просто эти наглые рожи, что за пазухой держат миллионы зелёных, вызывают лишь немой гнев и отвращение. Он может уволиться отсюда, вернуться на Родину, но он не хочет. Тяга к экстремальному виду спорта настолько высока, что он готов класть ахринительный болт на вечно чего-то требующих посетителей и со спокойной душой пропадать по вечерам на высоких склонах со своей неизменной подругой — доской до сноуборда. Эта ненависть не проснулась неожиданно, все произошло полгода назад, когда после отличного спуска его подхватил соотечественник и пригласил в бар познакомиться поближе. Ничто не предвещало беды, они мило разговаривали, обсудили лучшее оборудование, которое только можно найти в здешних краях, записали номера друг друга. Когда дело шло к полуночи, Хосок, так звали того парня, предложил прогуляться в его отель, Мин был не святой, да и отказывать такому миловидному и приятному на общение лицу совершенно не хотелось. Вот и пошел, на свою бесстрашную голову. Лучше бы отказал, Господи! Апартаменты правда замечательные, так и прет бесстыдной дороговизной, с панорамным видом на самую высокую заснеженную гору, что подсвечивалась ночью, ослепляя окрестность мистическими переливами. Вот он и завис, заглядываясь на прекрасное, потерял бдительность. А потом резко почувствовал укол в шею и вся эта картина, под истерический смех хозяина апартаментов поплыла в более ярких огнях, из-под ног будто почву выдернули, тело само по себе на мягкий ковер, расплываясь лужицей с пробивающейся наружу гиперчувствительностью. — Что ты со мной сделал? — не своим голосом простонал Юнги, чувствуя как каждая ворсинка под ним впивается в кожу, разнося по нервам взрывы статического электричества. Это могло бы быть приятно, если бы не было так страшно. — Теперь ты зависим от меня, Юнги… — с маской главного злодея всей этой истории прорычал Хосок, прямо на уровне уха, опаляя слишком горячим дыханием кожу. Все слишком. А после стало тяжело дышать, страх и безысходность завладели всем телом, раскатываясь дрожащей судорогой в каждой клеточке. Он тогда не понимал, во что вляпался, зато сейчас стоит за прилавком и не улыбается следующему посетителю, потому что он ненавидит всех этих богатеньких мразот, что делают деньги на страдании обычного среднестатистического народца. Твари— других слов не придумаешь. Вся проблема в том, что с этой дряни просто так не соскочить, Хосок делал так со многими, кто-то даже откидывался от первого раза, но Юнги оказался сильнее. Они заключили соглашение, что за дозу Мин будет приводить в его контору потенциальных кандидатов на распространение, а ему и не сложно. Выцепляет самых мажористых и надменных и отдает в руки зверю, получая свое взамен, а еще сверху несколько сотен зеленых. Пока организм не отказал, жить можно. После работы, закинувшись очередной дозой психодела, он надевает на голову шлем и запрыгивает на сноуборд, покорять самую высокую точку. Погода слишком снежная, да и ветер напрягает все тело, где-то в громкоговоритель объявляют о закрытии трассы, но Юнги это не слышит, он чувствует лишь, как перед глазами все резко фокусируется, переливаясь неоновыми лучами, хруст снега являет собой самую приятную в мире мелодию, от которой каждый раз улыбка расправляется на лице, оголяя все тридцать два зуба. С громким «Е-ху!» он подскакивает с доской вверх, разворачиваясь параллельно горе и с резким порывом ветра в спину, разгоняется до скорости звука, прыгая на первой возвышенности, и вращается на триста шестьдесят градусов, ровно приземляясь. Адреналин кипит, все чувства вырываются наружу опаляя морозный воздух вокруг, улыбка от удовольствия не спадает с самой линии страта, которая оказался далеко позади. Эта самая длинная трасса, ведущая прямиком в лес, меж вековых стволов сосен и покрытых ажурными узорами елей. На обратном пути его поднимут на снегоходе, а пока он наслаждается чувством скорости и полета, выбросив из головы толпу незнакомцев, что каждый день терроризируют его мысли. А потом в глазах резко все потухает, прибивая тяжестью к земле без шанса на какое-либо движение. *** Очнулся Юнги от раздражающего все тело холода, от ноги разносится боль раскалённым железом, пробивая на вопль. Он не видит ничего, лишь чувствует, как тяжело дышать, будто тонна снега прижала его сверху. Он пытается пошевелиться, но сил в теле нет, оно крупно дрожит, пытаясь согреть внутренности, хотя это тщетно. Юнги кричит, не надеясь ни на что, спустя время он понимает, что его придавило лавиной, а вокруг темнота. Слезы непроизвольно заливают глаза. Его тошнит от собственной безнадежности и никчёмности, от осознания, что он здесь просто подохнет, так и не отвоевав свою свободу от зависимости. Он кричит снова, но на его мольбы никто не отзывается. Да и кому там? Он пытается выползти, но ноги его держит фиксированная на креплениях доска, на которой, по ощущениям, на тонну снега больше, чем над самим телом. Он тянется рукой в разные стороны, нащупывая рыхлое, вытягивается, что есть сил, чтобы хоть красную перчатку на белом фоне было видно, делает неаккуратное резкое движение ногой в креплении и от агонии снова тонет в бессознательном. *** Чонгук совершенно не ожидал, что если выйдет на охоту с самого утра увидит то, что не происходило уже лет десять кряду. Его привычный маршрут превратился во вторую по величине гору для лыжного спуска, лавина сошла, а последствия убрать смогут не скоро, скорее даже до лета она не растает, как показывает практика. Сегодня его планы канули в бездну, об охоте можно забыть, пока путь не откроется. — А по радио говорили, что будет небольшой снегопад и ветер, — усмехается он сам себе и направляется вдоль покорёженных деревьев, намереваясь вернуться длинной дорогой. Зря что-ли рано встал? Можно и погулять, как раз заря только-только занимается, окрашивая предрассветное небо в фиолетовые и розовые оттенки. Самое волшебное время. Он бредёт вдоль преграды, осторожно ступая по сугробам, где до этого была прочищенная самим же Чонгуком обходная дорога, напевая какую-то ему только знакомую песенку. Взгляд падает на ярко красное пятно, что едва можно различить издалека, но он же охотник, даже белых зайцев видит на расстоянии километра. Шаг ускоряется, любопытство превалирует. Подходя ближе, он с ухмылкой тянется к всего лишь потерянной перчатке, томно выдыхая от этой нелепицы, хватает ее и хочет было уже поднять, но она не дается с первого раза, потому что: — Блять! — по телу пробегается волна паники. Реклама: Скрыть Он падает на колени, начиная откапывать руку, страшась того, что может в последствии увидеть, добирается до шлема, коленки уже промерзли стоять на снегу, он еще быстрее начинает работать ладонями, доставая вторую руку, что была заломана за поясницу. — Господи, он дышит! — пытается вытянуть за руки, но тело не дается, зажато лавиной в тиски. Страх потихоньку начинает отступать, передавая полномочия твердой решимости спасти сноубордиста. Чонгук краем сознания чувствует, как хреново этому парню, скорее всего его теории, мелькающие в голове, о том, что он все еще на доске, правдивы. Но до нее добраться не так-то просто, как раз над тем местом, где должны быть ступни огромный кусок спрессованного снега, что с силой одного только охотника пододвинуть не получиться. Пожертвовав ружьем, и содрав о ветки кожаные перчатки, он сооружает что-то на подобии рычага, намереваясь сдвинуть это адский жгучий до огненной боли снег. Он не знает сколько часов потратил на освобождение бедолаги, узнает, когда дотащит его до своего дома и взглянет на часы. Осталось всего каких -то сто метров, а парень всю дорогу так и не приходит в себя. Ну хоть дышит и то славно, правда очень прерывисто, слишком длинные интервалы. На часах одиннадцать утра, когда он расправляется с обработкой сломанной ноги. Вид, конечно, не для слабонервных: кость торчит из мягких тканей, но к счастью сильного кровотечения не было, значит артерии не задеты. Он звонит в спасательную бригаду, просит об эвакуации, но лишь подтверждает свои худшие догадки о том, что дороги перекрыты, а когда откроются, никто не берется прогнозировать. — Вы можете прислать вертолет? — уж не сдерживая волнения, чуть ли не кричит в трубку, — У парня кость торчит из ноги, если пойдет заражение он ее потеряет! — Как только освободится сразу отправим, — спокойно отвечают на противоположном конце линии. — И когда? Сколько ждать? — а в ответ сухое «Не знаем» — Сука! — психует Чон и швыряет трубку на стол, резко хватаясь за волосы, — Не знают, блять, они! Да они хоть что-то знают? Пиздец! — орет в тишину дома. Он снова окидывает взглядом лежащего на его кровати парня, которого, как оказалось, зовут Мин Юнги, так сказала вышивка на не дорогой куртке, хотя он мог одолжить ее у кого-нибудь… А потом идет экспрессивно зажигать огонь на плите и ставить чайник. Чонгук ненавидит, когда кто-то страдает, а еще больше ненавидит людей, которым не по хрену, только на богатых отпрысков, что попьянее загуливают к его двору и которых спасатели забирают через десять минут после оповещения Чонгука, на вертолете. Блять, понимаете? Они забирают до чертиков набуханные богатые жопы на вертолете. А тут они не знают, когда могут забрать раненного, находящегося чуть ли не при смерти обычного парня. — Мразоты двуличные! К вечеру Юнги приходит в себя, отрывая Гука от чтения книги. Он окидывает взглядом незнакомое помещение, корчась от боли в ноге и чуть ли орет побитым зверем, но прикусывает губу заглушая вырывающиеся наружу стоны. — Где я? — шипит сноубордист, пытаясь сесть, но Чонгук подлетает к нему быстрее Флеша, не давая подняться, — Кто ты? — Я — Чон Чонгук, местный экскурсовод. А ты Мин Юнги, да? — тот кряхтит короткое «да» и перестает брыкаться, снова укладываясь на спину, — Ты у меня дома, но новости у меня для тебя плохие. — Говори уже! — закрывая глаза и морщась от прошибающей все тело боли в ноге, выпаливает Мин. — Твоя нога сломана, торчит кость, но я все обработал и ввел обезболивающее, — тот тяжело выдыхает, пытаясь сдержать предательские слезы, крепко зажмуриваясь, — Второе: я не знаю, когда смогут прийти спасатели, чтобы тебя забрать отсюда и отправить в больницу. Ну и последнее: ампулы, что были в твоем кармане разбиты, — Юнги резко распахивает глаза, чувствуя, как тело покрывается липким страхом, — Да, я знаю, что это такое. Но также я знаю, как тебе продержаться до приезда команды. — Чонгук мягко улыбается и хватает горячую от лихорадки ладонь, зажимая в своих ледяных, — Мы справимся, если будем сотрудничать! Ты мне веришь? — Юнги кивает и шмыгает носом, чувствует как паника постепенно отпускает, — Тогда поспи еще немного. — Обезболивающее не работает, я чувствую… — О, нет! Оно работает, — снова улыбается Чонгук, прикладывая холодную тряпку к раскаленному лбу. Юнги проваливается в сон, а Чонгук садиться на диван, намереваясь продолжить свое чтение и наблюдение за тяжело вздымающейся грудью.