Первая зима

      В этом пустом тёмном храме, в котором, по ощущениям, вообще никогда никого не бывает, по ночам ещё холоднее, чем на улице. Вроде можно было давно уже к этому привыкнуть, но не получается. Как и к тому, что спать на полу очень жёстко. А в воздухе витает пыль, которая забивается в ноздри и заставляет чихать. Но это всё же лучше, чем ночевать в какой-нибудь подворотне или под мостом, возле реки, от которой всегда тянет ледяным сквозняком.       Впрочем, Холт по ночам обычно и не спит. Ночью некогда спать. Ночью Сет рядом. Да, они и днём почти не расстаются, бродят, цепляясь друг за друга, но в тёмное время суток, когда поблизости никого нет, всё становится как-то… Острее и интимнее, что ли. Можно закрыть глаза и представить, что они снова в своей белой колыбели, возле Атума, и никакие печали и боль больше не смогут их тревожить. Глупо, конечно.       Холт не жалеет. Ни капли не жалеет о том, что, когда Сет повредил ему глаз, прозрел и начал задаваться этими вечными вопросами о людях, о жизни и смерти. И не жалеет, что они в итоге не остались дома, когда Атум вернул их туда. Возможно, немного жалеет он лишь о том, что Сет вступился за него и тоже попал под гнев Творца… Хотя он ведь знает, что Сет всё равно бы последовал за ним. Они неразделимые, не могут друг без друга ни в колыбели, ни здесь. Нет, всё ровно так, как и должно быть. Но порой очень хочется уцепиться хотя бы за эти иллюзии, чтобы немного успокоить самого себя.       Он просто не может позволить себе закрыть глаза и отключиться, пока Сет тихонько дышит ему на пальцы, пытаясь согреть, и жмётся всем худым дрожащим телом к груди. Утыкается носом куда-то в шею, фыркает, жмуря глаза. И его длинные красно-розовые волосы щекочут замёрзшую кожу. Такой трогательный. Пусть и с пораненными руками, с потускневшим во лбу камнем и в чёрных одеждах — всё ещё ангел, всё ещё дитя Атума. Холт целует его в лоб.       Он помнит. Когда они впервые попали в этот мир, они ночевали в этой же пустой церкви. Тогда ещё не было так холодно, не было необходимости крепко жаться друг к другу, и ангелы спали, просто держась за руки, боясь лишь потеряться в этом хаосе. Пока среди ночи Сет не проснулся и не впился зубами в шею Холта, пуская ему кровь.       В ту ночь они ещё могли разговаривать. Слышали друг друга через кровь и глаза. И до самого утра, пока солнечный свет не скользнул сквозь витражи и не коснулся деревянного пола, ангелы лежали и перешёптывались. Холт касался губами шеи Сета, слизывая кровавые подтёки. Подставлял ему собственное горло. Уговаривал его, убаюкивал. Говорил, что беспокоиться им не о чем. Что они обязательно найдут ответы. И Холт сам верил в то, что говорил, он был куда решительнее, чем сейчас. Только вот от мыслей о том, что он врал тогда, теперь неприятно стискивает горло. Хотя Сет, наверное, знал, что он врёт. Он ведь всё понимает, чувствует, чисто интуитивно. Даже куда лучше, чем Холт. И всё равно он внимательно слушал возлюбленного тогда, ловил каждое слово, улыбался краешком рта, кивал.       Холту всё чаще хочется вновь услышать Сета, хоть как-нибудь, пусть это даже будет лишь далёкий, сдавленный шёпот. Он ловит себя на том, что начинает забывать его голос. Да и свой собственный тоже.       Атум нарочно создал их слишком непохожими друг на друга. Голосов у них не было, в них не было необходимости. Было лишь подобие этих голосов, то, что звучало в крови обоих, когда они пробовали её на вкус. Но эти звуки тоже были совсем разными. У Сета голос высокий, почти как детский, но хрипловатый, слегка скрипучий. У Холта — низкий, глубокий, он звучал очень мягко, но изредка в нём проскальзывали и нотки жестокости, например, когда он спорил с Атумом и требовал ответов, прежде чем их отправили сюда. Вроде бы это казалось такой мелочью. А теперь её безумно не хватает им обоим. Это тоже своего рода наказание для них.       Кусая губы, Холт тихонько ведёт пальцами по лицу Сета. Обводит подушечками скулы, лоб, кончик носа, пересохшие губы. Словно рисует портрет, отмечая каждую маленькую деталь. Скулы у Сета острые, такие, что, кажется, об них легко можно обрезаться. Лоб высокий, с небольшими морщинками, показывающими, что он слишком много думает и часто хмурится. Нос аккуратный, как клювик у птички. А губы пухлые, всё время чуть-чуть разомкнутые, как для поцелуя, в мелких трещинках.       Скажи мне что-нибудь. Мой нежный Сет… Почему Атум хочет заставить меня забыть твой голос?       Он наклоняется к самому уху, почти прижимаясь к нему губами. Опустившись чуть ниже, касается шеи, вздрагивает от того, насколько холодная у Сета кожа. Тот морщится и прячет нос в воротнике балахона. Нет, не слышит… Может, Сет и отвечает ему, но они не могут больше достучаться друг до друга. Хотя Холт не оставит попыток, никогда.       Вздрагивают длинные пушистые ресницы. И спустя секунду на Холта уже смотрят желтовато-карие глаза, мутноватые и будто затянутые дымом изнутри. Проснулся.       Холт улыбается смущённо самым краешком рта — прости, что разбудил — вновь гладит по лицу. И Сет накрывает его ладонь своей, сплетая их пальцы. Синие отблески от витражей мелькают по стенам и сливаются перед взглядом в сплошное светящееся пятно. В этом синеватом свете весь храм кажется каким-то призрачным, туманным, словно находится в каком-то другом измерении. Но Холт не обращает на это внимания — он полностью поглощён сиянием, исходящим из глаз Сета.       И прежде чем он успевает толком понять, что происходит, Сет тянется к нему и легонько прикасается губами к его рту. И оба замирают испуганно, не ожидая такого от самих себя.       Холт видел, как нечто подобное делают люди. Но ему ни разу не приходило в голову попытаться прикоснуться к Сету вот так. Зачем? Холт всегда дотрагивался лишь до кожи, до шеи, до щёк, до ладоней. И до глаз, когда они ещё были в чреве Атума — через кровь они разговаривали, а через глаза занимались любовью. И этого было более чем достаточно, чтобы чувствовать и понимать друг друга. Но теперь мало. И, наверное, самый лучший вариант — и вправду подсмотреть, как это делают люди…       И Холт отвечает ему, пододвигаясь поближе. Сжав в кулак мягкие волосы, тянет прядки назад, запрокидывая его голову. Губами очерчивает острый подбородок, прислушиваясь к тихим вздохам. Прихватывает бьющуюся под челюстью жилку. И, всё же осмелившись, прижимается ко рту. Осторожно обводит губы по контуру кончиком языка, будто вновь рисуя, чуть-чуть прихватывает, стараясь сделать это максимально осторожно, передать всю свою нежность и любовь. Сет вздрагивает испуганно, но не отстраняется от него, обнимает обеими руками за шею… И расширенные глаза сейчас кажутся огромными и глубокими, как омут, который скрывает собой прозрачное вроде бы озеро.       Странно, раньше ведь Холт никогда не задумывался над тем, насколько Сет красив. Насколько красивы они оба. Идеальные существа, созданные Атумом. И лишь сейчас, внимательно глядя на людей на улицах, а потом на Сета, он видит, насколько же его возлюбленный на них не похож. Эти его пышные красно-розовые волосы. Бледная, полупрозрачная кожа. Глаза, словно светящиеся изнутри. И его голос, который Холт так не хочет забыть… А теперь Холт ещё и знает, что даже губы у него невыносимо сладкие. И что прикасаться к ним так приятно.       Может, для того, чтобы понять людей, следует порой вести себя так же, как и они?       Сет сжимает израненными ладонями его плечи. Приложив некоторое усилие, заваливает на спину, подминая под себя. Разом становится таким жадным, он будто от жажды измучился и устал ждать, когда же Холт наконец осмелится вот так притронуться к нему. С явным трудом отлепляется от губ, облизываясь. Сверкнув глазами, вновь наклоняется, пройдясь прикосновениями от уха вниз, к шее, сунув холодный нос за воротник балахона. И почти сразу расстроенно отстраняется, глядя Холту в лицо. Ему тоже хочется услышать голос, и угнетает то, что никак не получается.       Холт улыбается. Приподнявшись на локте, упирается лбом в его лоб. А второй рукой опять нащупывает его ладонь у себя на щеке.       Сет. Просто не забывай. Держи его в голове, как раньше. Пока ты помнишь, ты можешь представить, что слышишь меня. Не позволяй Атуму отнять у нас ещё и это, не позволяй, слышишь?       Собственный голос в мыслях звучит уже с надрывом, готовый сорваться в крик. Хриплый и печальный, чужой. И Холт бессильно кривит губы, наблюдая за лицом Сета. Поймёт, нет?       Какая-то тень всё же проскальзывает в его глазах. И Сет наклоняется к нему, утыкаясь носом в щёку. Вздыхает тихонько и опускает ресницы. Почему-то Холту хочется верить в то, что Сет его понимает. Да, у них больше нет голосов, нет возможности разговаривать. Но ведь способность понимать всё по глазам и прикосновениям осталась. И пока они помнят эти самые голоса, можно закрыть глаза и представить на секунду, что всё так же, как и прежде. Что они слышат…