Первая зима

      Возле одной из дальних стен этой маленькой церкви мрачно возвышается огромный деревянный крест.       Мрачно, потому что он установлен так, что в любое время суток находится в темноте; слабый солнечный свет, проходящий сквозь витражи, не попадает на него ни на рассвете, ни днём, ни во время заката. И деревянная конструкция практически сливается с чернотой, в ней проступают лишь смутные очертания креста, будто карандашный набросок.       Крестов в этом городе много. Слишком много. Как настоящих, так и чего-то, очень похожего на них формой. Статуи, буквы. Они на стенах зданий, на огромных рекламных плакатах, развешанных всюду, даже на людях, болтаются в качестве украшений. Холт первое время пытался сосчитать, сколько же их, но в итоге давно перестал это делать — бесполезно. И вообще он на них не смотрит больше, привык уже не шарахаться от каждого, как от чумы. Но этот, в их церкви — особенный, его нельзя не замечать. Потому что он всё время маячит над спящими поверженными ангелами, как постоянное напоминание об их наказании, и бросает на них густую чёрную тень, в которой поселился холод. И его контуры вызывают у Холта смутную тревогу. Чего нельзя, впрочем, сказать о Сете.       С самой первой их ночи, проведённой здесь, Сета тянет к этому кресту как магнитом. Красноволосый ангел прижимается к почерневшему дереву, распластавшись по нему, как птица со сломанными крыльями, водит по нему израненными руками, оставляя в пальцах занозы, скребёт ногтями крохотные выбоины. Вскидывает голову, мотает ей из стороны в сторону, растрёпывая волосы, шевелит губами, а на его ресницах сверкают слёзы. Взывает ли Сет к Атуму? Умоляет ли простить их, забрать домой? Просит ли отвести от них беду, не дать людским страстям обидеть и погубить? Холт не знает, они ведь лишились возможности слышать друг друга и не могут поделиться своими переживаниями, иначе Сет давно бы уже всё ему рассказал. Одно только Холт понимает чётко — его раздражает, что Сет так жмётся к этому кресту. А после того, как черноволосый ангел сегодня днём потерял Сета на людной улице, это чувство обостряется ещё больше. Холту кажется, что Сет просит у уже несуществующего Творца прощения за то, что не совершал, пытается забыть.       Холт почти со злостью хватает Сета за руку, тянет грубо, резко разворачивая к себе и прибивая к кресту спиной. И ангелы замирают друг напротив друга.       Сет смотрит на возлюбленного встревоженно, даже испуганно; в желтовато-карих глазах мечутся отблески витражей напротив. А его бледная кожа в этом свете кажется совсем белой, как фарфор, с чуть синеватым оттенком. И чёрная одежда так резко контрастирует с ней, что это раздражает, как и едва-едва поблёкшие красные пятна на шее; и Холт, рыкнув, оскаливает зубы. Он не должен быть в чёрном. Кто угодно, но не Сет. И люди не должны прикасаться к нему. Не должны пачкать его этим уродством.       Из глаза всё ещё сочится кровь. Тёплые капли то и дело стекают по замёрзшей щеке, Холт чувствует на губах их привкус и раздражённо смахивает их. Кончиками окровавленных пальцев ведёт по шее Сета, оставляя быстро остывающие багровые дорожки, стараясь перекрыть следы чужих зубов. Щурится, кусает губы, слегка вдавливая подушечки в кожу. Глаза Сета темнеют, блестят так влажно… И Холт думает только о том, что он за то короткое время, что они провели порознь, очень соскучился по своему возлюбленному, соскучился по его ласкам. И что ему плевать, что они уже не в Нуне.       Сет нервно глотает слюну; опустив ресницы, перехватывает его запястья, слегка поглаживая. Потянувшись вперёд, языком подхватывает очередную кровавую слезу и без лишних слов впивается в губы. Но Холт, рыкнув, отстраняется от него. Нет, не так, как люди. Посильнее прижав Сета к кресту и высвободив руку из его захвата, он касается век, слегка растягивая их. И наклоняется поближе.       Одно лёгкое движение кончиком языка — смахнуть слёзы с его длинных ресниц. Сет дёргается испуганно, вцепившись в его руку, но Холт не обращает на это внимания. Лизнуть его глаз, чувствуя, как дёргаются под яблоком мышцы, как зрачок инстинктивно уходит в сторону. Холт жмурится, представляя себе, что это извивается сам Сет; одетый в белые одежды, стонет и трепещет в руках возлюбленного, а вокруг снова их родная тихая колыбель… Ещё раз, вновь задеть ресницы самым кончиком, опять уловить это нервное движение. И ещё. Запустить кончик языка под нижнее веко, провести им по всей ширине. И ещё… Лизнуть щёку, надавить на неё ладонью, чтобы Сет подставил другой глаз. Рыкнуть недовольно, не дать его зажмурить. И снова вылизывать, с силой, почти жестоко. Солёный привкус. Привкус слёз, привкус боли. Только вот Холт не помнит, чтобы слёзы Сета были такими горькими.       Что с тобой, мой милый Сет? Почему ты плачешь?       Сет всхлипывает, и его белое одеяние в мыслях Холта в секунду окрашивается кровью. А израненные пальцы цепляются за чёрный шарф на шее и с силой дёргают его. Ткань с тихим шуршанием спадает на пол, и Холт, почувствовав, как шею опаляет холодом, отстраняется от него. Распахивает на секунду глаз, не понимая, что делает не так. Он напугал возлюбленного? Причинил ему боль своими действиями? Но ведь они так часто занимались этим в своей белоснежной колыбели, почему Сет вдруг испугался его?       Сет щурится слегка, обхватывает ладонями его лицо. Покачав грустно головой, тянет на себя и вновь прикасается к губам. Целоваться вот так очень приятно, губы у него такие сладкие… Да ещё Сет, осмелев, настойчиво лезет языком в рот возлюбленного, обводит им зубы, ласкает внутреннюю сторону щеки. Холту остаётся лишь отвечать ему; прикрыв глаза, он запускает пальцы в длинные красно-розовые волосы, оттягивая их назад.       «Мы не можем оставаться прежними, Холт. Не можем так больше…»       В ушах вдруг звучит его голос, далёкий-далёкий, почти неразличимый шёпот. И Холт, вздрогнув, отлепляется от его губ, изумлённо глядя в лицо. Морщит лоб, пытаясь понять — Сет и вправду это сказал сейчас, или же это подсознание играет с ангелом, подсовывая воспоминание? Но Сет вновь качает головой, скрывая лицо за волосами. Надувает слегка свои пухлые губы. От лёгкого движения проклятый балахон сползает, открывая взгляду плечо, а его шея вся в крови Холта. И даже эта кровь не может перекрыть уродливые красные пятна, оставленные людьми. Холт бессильно кривит губы, понимая, что у него есть только один способ убрать это напоминание с глаз долой — самому закусать шею Сета.       Прикосновение к глазам причиняет боль, а темнеющие на коже укусы и кровь — нет?       Сорвав с губ ещё один поцелуй, Холт утыкается носом ему под ухо. Сет стонет и обнимает его обеими руками, пока он касается шеи — нежно, лишь едва-едва зажимая губами. Останавливается на мгновение, дойдя до ключиц. Холт никогда не прикасался к нему ниже, эту часть тела всегда скрывали балахонистые белые одежды. Но Сет дёргает плечом, намекая, что он совсем не против этого, и, получив такое согласие, в благодарность темноволосый ангел вновь целует его.       Сет прав, они не могут продолжать прикасаться друг к другу так, как при Атуме. Творец научил их выражать свою любовь глазами, но они больше не в Нуне, они в человеческом мире, и здесь любовь иная, как сама по себе, так и способы показать её. И как бы там ни было, как бы Холт ни говорил себе, что люди по большей части ему отвратительны и что он не хочет быть похожим на них, ему придётся принять новые правила игры.       И этот чёртов крест, на котором сейчас почти распят Сет, видится ему ужасающим символом окончательной смерти собственной невинности.       Думал ли Холт когда-нибудь о том, чтобы прикасаться к Сету вот так? Не просто пускать ему кровь и потом вылизывать его от неё, не трогать его глаза, а ласкать его вот так, руками и губами? Не думал. В этом не было необходимости. Хватало того, что они чувствовали через слёзы и кровь, из которых Атум научил их выделять свои чувства и слова. А такие прикосновения им обоим были чужды и в некотором роде даже противны. Здесь же всё наоборот — слёзы и кровь своим вкусом мало что могут сказать людям. Да и к глазам друг друга они не прикасаются, это опасно и неприятно. А если и прикасаются, то это скорее фетиш, нечто извращённое. И теперь, осознавая это в полной мере, Холт пытается понять, всегда ли так было.       Они на полу, и Сет сжимает его бёдра коленями, обхватив ладонями лицо и хватая губы. Холт наблюдает за ним через полуприкрытые веки. До чего же красив его красноволосый ангел. Его кожа такая горячая. Губы так наивно разомкнуты. Длинные распущенные волосы рассыпаны по спине, закрывают её целиком. А плечи, показавшиеся из-под чёрной ткани, такие хрупкие, белые и нежные… Поддаваясь новым ощущениям, погрузившись в них с головой, Холт прижимает его к себе, обцеловывает, как одержимый, в то время как пальцы Сета, дрожа, приспускают широкий ворот балахона. В церкви всегда холодно, холоднее, чем на улице, но отчего-то сейчас Холт совсем не чувствует ледяного жжения. Наоборот, ему жарко, к щекам и кончикам пальцев приливает кровь, и чёрная ткань неприятно колется и кусается. Ему хочется вывернуться из балахона, хочется прижаться к Сету кожей. Хочется слиться с ним в одно, пусть даже на одно только мгновение…       Качнувшись вперёд, Сет утыкается губами ему в плечо, и Холт едва не вскрикивает: к коже словно опять язык пламени прикоснулся, больно обжигая. Сет чувствует его дрожь и отстраняется, недоуменно хлопая глазами.       Этот огромный крест снова бросает тень на них, и по мере того, как ночь входит в самую глубокую свою стадию, эта тень становится всё чернее, Холт едва видит лицо Сета. Он чувствует раздражение, ещё сильнее прежнего. Такое ощущение, словно все его чувства, включая затихшую вроде бы злобу, поднялись волной и грозят утопить его в своём чёрном болоте.       Руки сами собой обхватывают Сета и с силой дёргают, придавливая к груди; резким движением Холт заваливает его на спину. Бледные бескровные губы трогает лукавая улыбка, Сет не собирается так просто сдаваться. Борьба, интенсивные движения навстречу друг другу, глухие стоны и удары об пол, шарф Сета, оставшийся валяться под крестом. Они буквально вываливаются из густой тени креста и попадают прямо в круг синеватого лунного света. И Сет всё-таки оказывается уложенным на лопатки — как бы ни боролся, Холт сильнее его.       Ангелы тяжело дышат, приходя в себя. И Холт невольно обозревает открывшуюся взгляду неведомую ранее картину. Полуобнажённый, раскрасневшийся Сет тянет руку, перехватывает очередную кровавую слезинку на щеке возлюбленного и откидывается назад, призывно облизывая палец. И глаза его сейчас так и горят безумным огнём; а радужки у него, оказывается, на самом деле ярко-жёлтые… Холт никогда прежде не видел его таким.       Сет, ну когда ты успел научиться у людей этой пошлости? Ты чересчур впечатлительный.       Холт кривит губы бессильно и наклоняется к нему. Целует, чувствуя текущую по щеке кровь, капли падают на кожу Сета, выделяясь, как на снегу. Красноволосый ангел, закусив его губу, наощупь запутывает пальцы в густых чёрных волосах. Найдя узелок от повязки, Сет затягивает его сильнее, чтобы ткань более плотно села на кожу и остановила этот кровавый плач. Холт бережно касается губами его запястья. Бесполезно — глаз опять повреждён, и кровь теперь будет хлестать из него, пропитывая повязку. И некому залечить такую рану. Разве что…       Тогда мы забрали глаз у человека. Может быть…       От промелькнувшего молнией в голове воспоминания Холт испуганно дёргается и прижимается к возлюбленному. Душит неприятные мысли в поцелуе. Нет. Тогда он пошёл на совершенную мерзость от отчаяния. И втянул Сета в эту грязь. Но больше он никому не отдаст Сета, ни на секунду. Хватит с них того, что эти уроды в чёрных балахонах наделали. И к себе Холт никому не позволит притронуться.