Кицунэ

Мэй скрещивает пальцы и выпускает из рук иллюзию, которая кружится белой птицей и рассыпается снопом дроблёного света в густой ночи. Колючий водопад проносится под кожей, к пальцам и губам, кицунэ вонзает распахнутые глаза в серое небо, выворачивает расцарапанную душу, оседает на холодные камни, непослушными пальцами стирает кровь, хлынувшую из носа. Мэй колдует слишком много и слишком долго, тихо уходя из деревни неслышной поступью, выпивая чёрное ночное небо, каждый раз — до белых глаз и сливовых синяков под ними. У неё в руках расцветают иллюзии, порхают снежными птицами и огненными лисами, искрятся распаляющимся костром и улетают в горизонт. Мэй не говорит никому, что вот так уходит и тренируется — по ночам магия разжигает в ней до непонятного палящее, и кицунэ останавливается только когда последние силы вылетают из груди вместе с магией. Она остаётся наедине с этой странной холодной пустотой, зажимая дыру в груди, с ветром в голове, думает, что лучше никому об этом не рассказывать — никто не поймёт, даже ей самой это непонятно. Гейша ловит свободные минуты зимних вечеров и танцует, кружась в тесной комнате старого синоби. В лёгких движениях сквозит особая магия, переливается ярким кристаллом, держит взгляды невольных свидетелей. Шелест кимоно, хлопок веера, движение рукой — и она забывает о ёкаях, смерти, о самой себе, слушает только мелодию танца и пение ветра за окном, пуская ласковый огонь по венам. Мэй не может уснуть, когда белая луна на чёрном небе становится слишком холодной и слишком яркой, а кожа вспыхивает раз за разом от его прикосновений — тех, что были час назад, но так и не остыли, и кицунэ не понимает, как человеческие руки могут так обжигать, вместе с тем окутывая тонкой прочной пеленой удовольствия. Мэй пробует на губах горьковатый поцелуй — чуть дольше обычного, до иголок в лёгких, с привкусом коротких слов, которые вонзаются в сознание. Вечер в долгих и смелых касаниях, проникающих под кожу, перетекает в чернично-густую ночь, разбавленную молочным лунным блеском, и так раз за разом, чтобы она забыла, как дышать спокойно, без алеющих щёк и хаотичного стука в груди. Кицунэ считает рывки вдохов и выдохов под бег в заснеженном лесу, лисьим взглядом ухватывает гибкие тени ёкаев, снующих между деревьями, любопытными глазами скользящих по тонкой фигуре гейши-лисицы. Мэй ловит тонкой ладонью хрустальные снежинки и смотрит на своё отражение в слегка мутной клетке льда на когда-то бурлящей реке, слишком ровное и неискажённое, как будто природа признаёт её истинную сущность, выделяя из мира людей. Кицунэ подставляет точёные скулы не по-зимнему тёплому ветру, оставляет на лице растрёпанные угольные волосы, прячущие хитрые отблески снега в зелёных глазах. Мэй возвращается на удивление поздно, ведя за собой шлейфом плывущие сумерки, и, когда замёрзшие покрасневшие руки не отогреваются в рукавах кимоно, идёт к нему — потому что пылающее изнутри тело слишком замёрзло снаружи. Она знает — Кадзу поделится своим огнём, так тщательно спрятанным за рёбрами. Ей нечего скрывать от него — достаточно посмотреть в резкие внимательные глаза, и он всё сам поймёт и прочитает в ней, доставая из глубин её души копошащиеся страхи и сомнения, выбрасывая их. В этот раз её взгляд на удивление спокойный и уверенный — от неё пахнет морозом, она тянется к нему сама, с разливающейся теплотой обвивает тонкими руками крепкий торс, прижимается прохладной щекой к груди, шепчет что-то, понятное только им, закрывает глаза, когда тонкие губы осторожно касаются виска. Мэй не останавливает тонкие пальцы, которые вычерчивают на его груди и ключицах случайные невидимые узоры, открывает белую шею горячему дыханию, целует медленно и уверенно, снова впитывая шелестящий голос, который проникает под кожу. Кадзу слегка сжимает её ладони, согревая их, смотрит на тягучие огненные блики в зелёных глазах, улыбается краешком изогнутой губы, когда видит своё отражение в расширенных бездонных зрачках. Мэй хочет что-то спросить — не решается, отводит кинжал от плотной тишины, скользящим движением касается лба синоби, смахивая лёгкую прядку, так же легко касается малиновыми губами белого шрама под ключицей. Кицунэ с лукавым отблеском на лице пробегает пальцами по рельефному прессу ниндзя, выгибает гибкую спину под движение ладони, проглатывает сноп искр, обжигающих горло, и серебряной снежинкой тает в шершавых ладонях. Мэй приходит туда же, где ветер несёт спокойствие, пуская по телу колючую волну магии, вдыхает холодный сгусток воздуха и складывает пальцы в знаке, выпуская комок огненной ярости. Она не может спрятаться от прошлого, которое раз за разом всё больше вонзает когти в затылок, заставляя раскрывать рот в беззвучном крике до кровоточащих лёгких. Ей не смыть кровь со своих рук, хоть она и не убийца — тяжёлая вина скользкой ледяной змеёй спит в груди, кидает железный запах крови в нос, подсовывает под руки холод могильных камней с выбитыми надписями, которые Мэй ни за что на свете не хотела бы там видеть. Кицунэ смотрит бесцветными глазами в серый, засыпанный снегом горизонт, прокручивает в голове обрывки старых моментов, тускнеющих раз за разом, пока не превратятся в пепел и не рассыплются сизой крошкой в руках. Она осторожно, медленно садится на колени на холодную землю, когда все змеи в душе выпивают кровь и лишают сил, смахивает прозрачные слезинки с ресниц и просит прощения, глядя всё в то же серо-голубое небо, выпуская тени прошлого, вытаскивая из кожи впившиеся туда шипы, и роняет голову на грудь, когда слова заканчиваются. Мэй знает, что такое терять, и пересчитывает осколки старой боли в глазах Кадзу в один из редких солнечных дней, когда им удаётся выпутаться из верёвок повседневных обязанностей и в тишине, держась за руки, прогуляться по зимнему лесу. Он благодарит молча — легко проводит пальцами по её ладони, улыбается одними глазами, и кицунэ знает, что теплоты в них больше, чем колкости и злости, надо только увидеть. Она видит. Мэй колдует в свежее морозное утро, одна, без Такао, грациозно отпускает на волю птицу, по широкой дуге облетающую обрыв, не чувствует холода, растапливает снег вокруг себя. Из узкой груди вырывается горячая волна, проносится по рукам, кицунэ задыхается от разрывающей кожу энергии, в последний момент успевает сконцентрировать бушующее пламя на кончиках пальцев, выпуская на волю рыжую лисицу. Зверь взмахивает хвостом… …затем вторым. Гейша изумлённо моргает, лиса по-человечески смотрит зелёными глазами, кивает головой и искрящимся мороком скрывается в лесу. Мэй нервно хихикает, по привычке прикрывая губы ладонью, и зачем-то идёт следом за собственной иллюзией, слишком живой, чтобы оставаться в прошлом. В сознании невольно всплывает шорох голоса Сино-Одори — всего одно слово, но почему-то бегущее холодными мурашками по спине: «Кицс-с-сунэ…» Мэй пропускает это заклинание через тело, прислушивается к беспокойным мыслям, которые мечутся зимним ветром в голове, и понимает, что, как в этом слове, так и в самой себе, ей слишком много не понятно. И тогда она делает то, что делает всегда, когда страшно, неясно или странно: шагает навстречу своей тьме, опускается в неё, нащупывает рукой скользкие сомнения, распутывает сети над головой. Шагает по скрипучему снегу за двухвостой лисой, почти не оставляя следов.