Синица

      Маленькая птичка сидела на ветке на удивление неподвижно. Её яркое оперение — жёлтая грудка, лазоревые перышки, хохолком торчащие на голове — были видны издалека, выделяясь на фоне заиндевевших ветвей густого кустарника и плодовых деревьев, в изобилии насаженных в этой части городского парка, но она не делала даже попыток куда-то улететь, хотя я, издалека завидев приметное пятно, довольно шумно и не таясь приближалась к ней. Против моего ожидания она не вспорхнула, даже когда я вплотную подошла к кусту шиповника, на котором она сидела вся нахохлившись, в тщетной попытке сохранить толику тепла, стремительно покидающего замёрзшее тельце в этот студёный морозный день. Синица не шелохнулась и когда я протянула руку, чтобы спрятать в горсти несчастное создание, а лишь обречённо следила за мной крошечными глазками-бусинками, как бы понимая, что в тепле моих ладоней заключается для неё последняя надежда.       Ещё вчера неожиданная оттепель развела слякоть на мостовых Вирагота, заставляя прохожих перепрыгивать через ставшие рыхлыми неряшливые сугробы, а разряженных в предназначенные для морозных дней кичливые тяжёлые шубы богатых горожан расстёгивать пуговицы и крючки, выпуская облачка пара из нагретых глубин, и поднимать полы, чтобы не извозить дорогой мех в дорожной грязи. А ночью налетел северный ветер с горных ледников и принёс с собой жестокий мороз, враз заледенивший все лужи и выстудивший само воспоминание о нежданной оттепели.       Утром, выглянув в окно, я не узнала Вирагот: всё вокруг было покрыто кружевным рисунком инея, причудливым и волшебным образом преобразившим неказистые дома и обнажённые деревья в зимнюю сказку. Поэтому я положила себе непременно, хоть на минутку заглянуть в городской парк, чтобы полюбоваться чудесными видами зимнего пейзажа.       Но эта красота, как оказалось, таила в себе угрозу для беспомощных созданий вроде того, что покорно и смирно сидело сейчас в моих ладонях, вверившись судьбе и моему состраданию. Впрочем, что ей ещё оставалось, этой жалкой пичуге? Или замёрзнуть, закоченеть, навеки застыв ярким, но страшным в своей неподвижности украшением белых ветвей, или быть съеденным великаном, коим, вероятно, я представлялась ей. Как же я могла ей помочь? Её наверняка нужно было покормить, но в карманах у меня, как на грех, не оказалось ни зерна, ни семян, пригодных ей в пищу. И вряд ли мне удалось бы быстро отогреть птицу своим дыханием.       Я смотрела на тонкие яркие пёрышки, раздуваемые ветром, машинально дышала на страдалицу, лихорадочно соображая, что мне делать. И совсем неожиданно из горла моего вместе с дыханием вырвался первый звук — горловой, низкий, а затем и второй — более уверенный и чистый; и слова, идущие из сердца, сами полились из меня вместе с мелодией, хотя это и мелодией нельзя было назвать. Я пела о весеннем ветре, что способен своим теплом растопить самые глубокие снега, о благословенном солнце, согревающем всех созданий независимо от того, какая роль уготована им в этом мире, в котором так много горя и так мало любви. Пела я и о силе человеческого сердца, что любовью может отогреть самую заледеневшую душу. Будто само сострадание пробудилось и заговорило во мне, вызывая к жизни тёплый малый вихрь, окутавший мои ладони и несчастную птаху, отогревая её весенним радостным теплом. Понемногу оживая в моих руках, синица завертела головой, выискивая подходящую ветку, уже готовая упорхнуть.       Всё же пичугу следовало отпустить в таком месте, где для неё могла найтись хоть какая-то пища. Посмотрев внимательно по сторонам, я увидела проблески чего-то красного на фоне остальной ослепительной белизны пейзажа и решила направиться в ту сторону.       — Магистр ритуального вокала мог бы гордиться тобой, — прозвучало вдруг у меня за спиной.       Я быстро обернулась, отчего сжимаемая мной в горсти пичуга испуганно пискнула, и обнаружила выходящего из-за кустов Гарольда. Он был похож на горного медведя в этой своей лохматой, немного несуразной шубе. Очевидно, он прятался в своём укрытии довольно давно, потому что весь воротник, поднятый им из-за мороза, заиндевел от паров его дыхания.       — И давно ты здесь? — прищурившись, поинтересовалась я.       — Прости, — потупился Гарольд, подходя ко мне ближе. — Я шёл за тобой от дома, но не решался подойти. Уж было хотел, но ты стала петь, и я остолбенел, очарованный.       Вот вечно он так! Сначала наворотит несусветных глупостей, таких, что хочется сбежать на край света, где никто и никогда не знал и не слышал о нём, и никто и никогда не сможет мне напомнить, что живёт на свете старший сын ярла Гарольд Маркуссон, и я смогу со временем забыть его зелёные прозрачные глаза цвета первой листвы, его волевой подбородок и коротко стриженные волосы, что придают ему особенную мужественность и выгодно отличают от женоподобных длинноволосых эльфов. Забуду, с какой преданностью и нежностью, с каким обожанием он смотрит на меня порой, молчит, словно проглотил свой негодный язык, сглатывает и снова молчит, мучая меня неопределённостью, нерешительностью и нежеланием сделать первый шаг. А потом выходит вот так, бесшумно, как дикий лесной зверь, и одним словом заставляет меня трепетать, словно и я, как отогретая мной сейчас пичуга, нахожусь в его сильных, хорошо знакомых лишь с холодной сталью и оружием руках, и трепещу в неведеньи, в ожидании того, что же сделает, как решит мою участь суровый, страшный и непонятный великан.       А Гарольд сделал ещё шаг, приблизившись ко мне вплотную, и повторил, заглядывая в мои глаза:       — Наш мастер ритуального вокала определённо гордился бы тобой.       — Ну, это вряд ли, — фыркнула я. — Не думаю, что Его Самодовольное Величество способно похвалить хоть кого-то: «Ведь никто в целом свете не поёт так, как я!»       Гордыня нашего мастера по ритуальному вокалу была предметом вечных шуток — пристойных и не очень — в среде студентов Вираготской Академии Магии, и мы с Гарольдом весело рассмеялись.       — Нет, серьёзно, — продолжил он, — у тебя здорово получилось. А зачем ты пела? Тренировалась или просто?       — Попробовала отогреть бедняжку, — протянула я ему ладони с беспокойно вертящей лазоревой головкой синицей. — Само как-то вырвалось.       — О! — изумился Гарольд. — Её же надо покормить. Они погибают от голода. У меня, кажется, оставалось тут…       И он стал рыться в карманах, стянув с рук ветхие, заплатанные в нескольких местах рукавицы, и вынул горсточку каких-то зёрен.        — Вот, есть ячменные зёрна, — протянул он их мне. — Я кормил своего барана, Молоторога, и немного осталось в кармане.       Я осторожно опустила пташку на его широкую квадратную ладонь, и та взъерошила пёрышки под вновь налетевшим на неё порывом студёного ветра, попрыгала пару раз на ладони, как бы оценивая предложенное угощение, и начала склёвывать зёрна, смешно кланяясь за ними и беспрестанно вертя головой.       — Зёрна быстро кончатся, — заметила я, рассматривая забавную пичужку, — наверное, надо найти место, где для неё есть ещё корм. Что они едят, кроме зёрен?       — Обычно это насекомые, — отозвался Гарольд, — но зимой их нет, поэтому птицы и погибают от бескормицы, особенно в морозы. Но они клюют и зёрна, если могут их найти, и ягоды, что остаются на деревьях. А ты ничего не знаешь про птиц? — удивился он моей неосведомлённости.       — Ягоды… — задумалась я и отвернулась, оглядывая окрестности в поисках каких-нибудь подходящих кустов.       На кустах шиповника, где я и отыскала свою замёрзшую синичку, чернели лишь скукоженные, так и не сорванные ветром прошлогодние листья, а ягоды, похоже, уже были склёваны или съедены обитателями парка. Наконец я вспомнила, что до появления Гарольда увидела проблеск чего-то красного в нескольких метрах впереди.       — Гарольд, похоже, там что-то есть, — позвала я, первой двинувшись в нужном направлении.       Я шла впереди, раздвигая ветви кустов и деревьев, чтобы не испугать и не смахнуть случайно так и сидящую на ладонях у сына ярла пичужку, а он осторожными шагами следовал за мной — неожиданно мягко, хоть и выделялась огромным чёрным пятном в окружающей обстановке его лохматая шуба. Так неторопливо мы дошли до невысокого деревца рябины, на котором и впрямь висели ещё уцелевшие красно-оранжевые крупные гроздья.       — Я же выросла на море, Гарольд, ты забыл? — решила я всё же ответить на его вопрос. — И привыкла к пронзительным крикам чаек, к стремительному росчерку крыльев буревестника, который бесстрашно парит над волнами, время от времени проносясь над палубой корабля. Я привыкла наблюдать за тем, как движутся в глубине, гоняясь за рыбой, стаи пингвинов, таких неуклюжих на суше и таких ловких и подвижных в воде. Я привыкла к тёплому бризу солёных морей.       — А, ну да, — оторопело посмотрел на меня Гарольд, выпуская синичку, уже доклевавшую все зёрна, на ближайшую ветку, — как-то я не подумал.       Синица вспорхнула, закачалась на ветке, крепко удерживаясь за неё тоненькими лапками и поглядывая на нас блестящими чёрными глазками. А потом разразилась короткой трелью. «Цвеньк-цвеньк, цивирль-цивирль», — прощебетала она, вспорхнула и улетела на самые высокие ветви, хорошо видная нам благодаря своему ярко-жёлтому оперению.       Под рябиной, выделяясь на белоснежном покрове, краснели бесформенные пятна раздавленных ягод. Гарольд, не сводивший с меня взора, моргнул и опустил глаза.       — Ненавижу рябину, — пробормотал он.       — Почему? — возразила я, разглядывая великолепные алые гроздья, качающиеся на ветвях. — Красиво же. Её ягоды похожи на драгоценные коралловые бусины на белоснежной шее великосветской красавицы.       — Они похожи на кровь горцев, павших при обороне Сильвергарда, — глухо отозвался Гарольд, кивая на яркие пятна на снегу. — Сотни людей, моих братьев, полегло тогда, и их кровь была повсюду: на скалах, на деревьях, вмёрзла в лёд этой проклятой реки, на снегу. Снег продолжал валить, но раненых и убитых было так много, что кровь, не переставая, сочилась из их глубоких ран и проступала, проступала даже на свежевыпавшем снегу. И эта кровь на моих руках, ведь это я тогда руководил обороной…       Старший сын ярла задрожал, и я поняла, что дрожит он не от мороза. Как я могла утешить его? Я приблизилась и обняла ладонями его опущенное лицо.       Длинные ресницы Гарольда опушил иней, а в глазах, наполненных влагой непролитых слёз, на мгновение почудился мне проблеск красного пламени.       — Ты не виноват, — прошептала я, поглаживая его холодные щёки, чуть шершавые из-за пробивающейся щетины. — Если бы горцам не помогли такие правильные феодалы, как ты, жертв было бы ещё больше.       — Горцы и так были лучше имперцев во всём! — запальчиво воскликнул Гарольд, и с облегчением я увидела, что слёзы его мгновенно высохли. — Наша победа была предопределена! По другому и быть не могло! Когда славный протодракон Нафалион, как бронзовый вихрь, налетел на Гольдхейм и уничтожил магический щит, возведённый вокруг его неприступных стен…       — Да поняла я, поняла, — засмеялась я, видя, что моё средство приведения в чувство воинственного горца сработало.       Я хотела было отстраниться, но Гарольд замолчал и перехватил мои ладони, накрыв их своими.       — Постой, — растерянно сказал он, приблизившись вплотную и глядя мне прямо в глаза, — я хотел сказать, что…       — Что?       — У тебя прекрасные глаза, — как-то рвано задышав, выдавил храбрый горец, — голубые. Нет, синие, как глубокие тени гор на закате. Люблю синий цвет.       — Отец говорил мне, что у меня глаза цвета моря, — ответила я, видя какое-то неясное желание и немой вопрос в его взоре. — Ты был на море, Гарольд?       — Нет, — прошептал он, обхватывая ладонями моё лицо и поглаживая мои щёки своими шершавыми пальцами, на которых чувствовались застарелые мозоли, — но я бы хотел поехать туда с тобой.       — Хорошо бы получить хотя бы весточку от отца, — вздохнула я. — Я любила гулять с ним по пляжу, отыскивать розовые причудливые раковины моллюсков в белом чистом песке, а отец учил меня строить песчаные замки и башни. Люблю песок.       — А я люблю тебя, — выдохнул вдруг Гарольд, наклонился и поцеловал меня.       Его губы тоже были слегка шершавыми и обветренными, и чуть солёными на вкус. Видимо, какой-то непрошеной слезинке удалось всё же скатиться из глаз сурового воина. Но ещё его губы были мягкими и тёплыми, и я ответила на поцелуй, которого так ждала. Давно ждала. Ведь я полюбила Гарольда с самой первой встречи, как только увидела его, хотя обстоятельства нашего знакомства мне хотелось бы поскорее забыть, но из-за Гарольда это стало невозможным.       А он продолжал целовать меня, и меня обдало жаром, будто бы молния ударила мне в голову и мгновенно прошла сверху донизу сквозь всё тело. Я чуть приоткрыла губы, и Гарольд тихо застонал, углубляя поцелуй.       — Люблю, больше жизни люблю, — повторил он, так же вдруг оторвавшись, — но лучше не продолжать.       — И я люблю тебя, Гарольд, — призналась я.       — Правда? — с надеждой переспросил он, просияв.       Я кивнула, улыбаясь ему, и тогда он радостно засмеялся, схватил меня за руку и побежал куда-то, увлекая меня за собой. Я бежала за ним, задыхаясь от смеха и уворачиваясь от снега, который Гарольд, смеясь, стряхивал с ветвей, поминутно оборачиваясь и заглядывая мне в лицо.       Наконец мы вбежали на горбатый мостик, перекинутый через узкую, заледеневшую сейчас речушку.       — Смотри, — сказал Гарольд, указывая рукой на заходящее солнце.       Извилистое русло речушки, больше похожей на ручей, чем на речку, уходило вдаль, к горизонту, и прямо над ним помещался сейчас оранжевый диск уже уставшего за день, переставшего ослепительно сиять солнца. Но его свет окрасил припорошенный снегом лёд в цвет расплавленного золота. И сейчас перед нами лежал сияющий путь, окаймлённый белым изящным кружевом ветвей прибрежных кустов.       — Вот такой будет дорога нашей любви, — обещал Гарольд, беря меня за руку.       — Как красиво! — воскликнула я, заворожённая небывалой красотой открывшейся передо мной картины.       — Самая красивая здесь ты, — пробормотал Гарольд, привлекая меня к себе и вновь начиная целовать.       Не сказать, что делал он это очень уж умело, но мне было всё равно. Я словно растворилась в его поцелуях, отогреваясь в его тёплых ладонях и забывая все горести, что навалились на меня в последнее время. Даже окружающая красота словно перестала существовать — остались лишь его губы, язык, ласкающие меня, его сильные надёжные руки, сжимающие меня в объятьях.       — Ты моя синичка, — прошептал он мне в губы, — ты даже внешне похожа.       Я кивнула, улыбаясь и соглашаясь с ним. И действительно, было что-то схожее в моём одеянии с оперением давешней лазоревки: рыжий лисий мех шубы покрыли по моей просьбе голубым атласом, в цвет глаз, оставив лишь меховую опушку по воротнику, обшлагам, рукавам и подолу. И рыжие искры меха контрастировали с холодным блеском атласа, особенно когда лучи неяркого зимнего солнца, отражаясь, играли на них.       — Смотри же, не дай мне замёрзнуть, — попросила я, приникая щекой к груди любимого.       — Никогда! — клятвой улетели к заходящему солнцу его слова.        Неожиданно он схватился за виски, простонав что-то нечленораздельное. Обычно это происходит, когда у него случаются спонтанные видения будущего. В такие моменты я проникаю в его мысли, чтобы увидеть то же, что видит он. Гарольд, видимо, из-за нечистоты своей Видящей крови может забыть некоторые детали, а я так помогаю ему их запомнить.        Приложив руку к его лбу, я закрыла глаза.        Вечер после выпускного бала. Судя по нашим счастливым, но уставшим лицам, мы там танцевали почти до упаду. Гарольд очень сильно волнуется, неожиданно он встаёт на одно колено и достаёт из-за пазухи, из внутреннего нагрудного кармана, золотое кольцо с инкрустированным в него сапфиром.        — Александра Ронгейр, ты выйдешь за меня? — спрашивает он, протягивая мне кольцо на раскрытой ладони. Взгляд его полон надежды и отчаянья.       От волнения я не могу вымолвить ни слова и только молча киваю, глядя ему в глаза и протягивая навстречу руку. Просияв, он ловит её и надевает кольцо мне на указательный палец.       Видение заволакивает тьма, и теперь я вижу, как Гарольд в парадной мантии берёт меня за руки у алтаря в храме, не похожем ни на одно святилище Света.        — Согласна ли ты, Александра Ронгейр, прожить с этим мужем всю жизнь в болезни и здравии, — спрашивает какое-то существо, больше всего напоминающее дракона. До того я видела лишь представителя стаи Рагно в облике человека, и, в отличие от этого, его чешуя была серой, как пепел, а не бронзовой, — в горе и в радости, в богатстве и бедности?        — Согласна, — без промедления отвечаю я.        — Согласен ли ты, Гарольд Маркуссон, прожить всю жизнь с этой женщиной, в болезни и здравии, — дракон обращается к Гарольду, — в горе и в радости, в богатстве и бедности?        — Согласен, — без запинки отвечает горец.        — Властью, данной мне великим Проторионом, объявляю вас мужем и женой, — дракон отходит за алтарь. — Можете поцеловать невесту.        Гарольд обнимает меня, и наши губы снова встречаются.       Вновь тёмная дымка, и вот я вижу, как Гарольд играет с нашими маленькими дочерьми, а я укладываю в кровать младшего сына, которому едва исполнился месяц. Видение схлынуло, и Гарольд опёрся на перила моста, чтобы не упасть.        — Ты это видела? — спросил он, в волнении поворачивая ко мне лицо и тяжело дыша. — Теперь моя клятва имеет под собой основания. Это не пустые слова!        — Они и раньше были, Гарольд, — ответила я и обняла любимого.