Верь мне как ребёнок

Там, где океан касаток и хитрый жук По небу катит солнца шар на запад, И еле тлеющей дугой, как хвост электро-ската Моя тоска. Я будто в море. Здесь такой же мокрый ветер и постоянный шум, даже пахнет немного солью. Если бы мне когда-нибудь сказали, что этот мир, этот ебаный далёкий от вас мир, пахнет морем, я бы никогда не поверил. Тень сказал, что морем эта дыра пахнет только для меня, но всё же… Пахнет ведь. Солью. Как твоя рубашка. Только твоё море – твои же глаза. Хотя, моё, наверное, тоже. Веришь мне или нет, но мне кажется, я начинаю смиряться. Руки больше не дрожат пока держу карандаш, написанное больше не сливается в истеричный поток записок сумасшедшего. Кстати, вы уронили эту книгу за кровать месяц назад, достаньте, меня нервирует то, что она там валяется неприкаянная. Неприкаянная… Смешно. Я бы сказал, что меня это раздражает только из любви к литературе, но мне кажется, правда в том, что я слишком понимаю эту книгу и чувствую себя таким же закинутым, только кровать моя – Дом. Так что… Достаньте наконец уже её хотя бы. Дай мне только, как рычаг гитарный гриф. Пусть он будет мне опорой, я тогда, как Архимед, Переверну весь мир на одно счастье и семь бед. А Стервятник соврал, кстати, нет здесь шишек. Ни шишек, ни цветов, ни деревьев. Только камни, о которые разбиваешь кулаки. Камни, море и ты один со своими мыслями. Мне сказали, что к этому привыкаешь со временем, но я, кажется, со временем начал только больше дуреть. Если бы я тебе это вживую говорил, то, наверное, затянулся б. Здесь нет сигарет. И гитары тоже, а сыграть хочется что-нибудь. Иногда кажется, что только она мне и нужна. Что всего один раз надо провести по струнам, и всё закончится. Что простой аккорд сделает то, что не смогли сделать истеричный крик и попытки достать рукой до дна – порвёт плену. И я проснусь. Меняют снова полюса: холодная тоска и в центре гроз — Спит крепким сном венец творения, Там колыбель во льдах, и каждый шаг - Дыханье северных ветров меняет направление. Я помню, ох, я помню, как раз за разом пытался наконец закончить этот ад: прыгал со скал в ледяные просторы, падал на пики, давился камнями. У меня на руках не заживали раны, потому что они не появлялись, и синяки не сходили с кулаков, потому что они на них просто не оставались. Но ты не помнишь, и я этом даже рад. Ты спишь, носом уткнувшись в космы Слепого, а я борюсь с желанием тебя коснуться снова. Нельзя трогать живых, сведёшь с ума – так сказал Тень. Жаль только я тогда не уточнил, за чей же ум бояться. Оказалось, что за свой. Оказалось, что не живого сводит с ума прикосновение мертвеца, а самого мёртвого сводит невозможность коснуться. Понимание того, что больше ничего не чувствуешь. Представляешь, я кладу тебе руку на плечо и не чувствую, дёргаю Бледного за патлы и не чувствую, бросаюсь на Македонского со звериным визгом и… Не чувствую. Я хватал Тень за плечи и умолял мне помочь. Тот лишь вздыхал, так смиренно и тихо, как умел только он. Но я не сдавался, правда! Тогда не сдавался. И я тебе клянусь, я сдаваться не хочу до сих пор, но раз за разом бьюсь как рыба об лёд, и ничего этот лёд проломить не может. Но ты мне верь, Сфинкс, как всегда верил. Верь, как раньше, по-детски. Верь в то, что вернусь, и, может, твоя вера окажется сильнее кулаков. Сильнее кулаков, войны и Бога. Помнишь, как в том стихе, что мы когда-то оставили на стене: «На самом одиноком корабле Я приду к тебе с клубникой в декабре. Просто верь мне как ребёнок, что так можно — Тогда сможешь ты сорвать плоды те, что другие не смогли». И твоя вера станет верой мне. Волк.

<center>

</center>