Еще будет время

— Это моя лаборатория. Необходимое оборудование для алхимических экспериментов позволяет практически неограниченно проводить их, не беспокоясь о безопасности. Также есть все приборы для получения высокоуровневых компонентов для сложных зелий. Альбедо говорит спокойно, сопровождая свой рассказ соответствующими жестами, указывающими на тот или иной прибор. В помещении уже темнеет, солнце за окном садится. Лучи света, преломляемые стеклянными трубочками, делаются странно фиолетовыми. Его гость внимательно смотрит, кивает, ему действительно интересно. — Да, здесь неплохо. Чудесно, что ты смог все это раздобыть. Тебе помогала Алиса? — Да, но мы давно с ней не виделись. Сейчас я работаю с Сахарозой и Тимеем. Дайнслейф едва заметно кивает и осматривает какой-то прибор, очевидно, его заинтересовавший. Альбедо подходит ближе и рассказывает о нем — подробно, но сухо, словно сдает отчет. — Ты многого достиг, это прекрасно. Не зря я к тебе заглянул, было интересно. Но теперь мне пора. — Так быстро? — слова произносятся как-то неожиданно, Альбедо не смог их проконтролировать. Но он хмурится, чуть качает головой и исправляется. — Да. Я проведу к выходу. Но эти ярко-голубые глаза слишком внимательны. Дайнслейф всматривается в его лицо, а затем ступает ближе, кладет одну руку на плечо и заглядывает в лицо. — Ты расстроен? И нет, и да. Но этого вслух не сказать. Альбедо думает, как лучше выразить свои мысли, сохраня и почтение, и некоторую отстраненность. Они с учителем уже отдалились друг от друга. Сейчас к Дайнслейфу он относится с некоторой осторожностью. Не как к врагу, но и не как к другу. Ему Альбедо рассказывал бы все, о чем бы тот ни попросил, поделился бы любым результатом эксперимента. Уважение к нему осталось где-то глубоко внутри, неискоренимое и сильное. Наверное, поэтому Альбедо так долго писал письма. Много писем. Сначала рассказывал о результатах алхимических опытов, делился рецептами, изредка добавлял предположения, но не увлекался ими. Алхимия — точная наука, не терпящая предположений. Одно письмо об опыте с лилиями-каллами и речным песком. Одно письмо об эксперименте над смесями животного происхождения. Два письма об исследованиях праха. Одно письмо о размышлениях о природе сущего. Четыре письма о Драконьем хребте. Два письма о путешественнике. Ни разу Альбедо не получил ответа, но и не ждал его. Ему было нужно только понимание, что его письмо прочитали. Это важно. Однажды Сахароза спросила, кому и зачем он пишет. Альбедо не изменился в лице, молча запечатал очередной послание и вывел от руки адрес на конверте. — Моему прежнему хозяину, — спокойно отозвался он. Хозяину — наверное, это звучит неточно. Это слово предполагает прямое подчинение, вероятно, без особого желания подчиненного. С Дайнслейфом это никогда не было так. Учитель… так вернее. У Альбедо не было выбора, но он не возражал, когда холодные пальцы касались его скул, а потом рот его накрывали мягкие губы. Это было даже приятно, пусть и нечасто. Кажется, они оба не слишком были в таком заинтересованы. Тело Дайнслейфа, твердое, куда более вытянутое, чем у самого Альбедо, он запомнил как нечто совершенное, смертоносное и способное делать как хорошо, так и плохо. Удовольствие, которое порождало собственное тело от близкого физического контакта — это хорошо. Боль от экспериментов с ним, нежелание следовать всем его планам и замыслам — плохо. Но их пути уже разошлись, Альбедо свободен. То, что он пишет письма, снова и снова, желая, чтобы Дайнслейф их читал — это не плохо. Это данность. Альбедо не придавал ей особого значения. Возможно, это последствия… да, уважения. Альбедо любит свободу. Дайнслейф может считаться врагом уже хотя бы потому, что рядом с ним свободным Альбедо себя больше не чувствует. Появляются совсем не присущие ему мысли и желания, часть из них мешает насущным целям. Это тоже плохо. Но потом Дайнслейф уйдет, и Альбедо снова оставит связь между ними только в форме писем. Будет отправлять их по одному в месяц, тщательно и скрупулезно выбирая темы. Описывать только лучшие свои исследования. — Я не расстроен, — наконец отвечает Альбедо, понимая, что пауза затянулась. — Вижу, — Дайнслейф молчит, внимательно вглядываясь в совершенно открытое для него лицо, словно придумывая, как подступиться теперь. Его создание никогда не было еще таким автономным. — Вечереет. Ты хочешь, чтобы я остался до утра? У Альбедо дергается уголок губ. И краешек глаза тоже. Но он обещал быть честным. — Да, если это не слишком затруднит. — Это не будет проблемой, — совершенно спокойно убеждает его Дайнслейф. А ночью, спустя шесть или семь часов, Альбедо не спит и держит на коленях альбом с рисунками. Свет звезд такой слабый, но у него зоркое зрение. Единственное, чего он опасается — неправильно смешать краски. Кисть скачет по бумаге, и то, что получается, тоже невероятно хорошо. Смесь холодного лунного, черного, как ночное небо, и золотого, как летняя луна. Тело Дайнслейфа все еще идеально, и когда он вот так спит, его поза прекрасно ложится на холст. Альбедо спешит, кисть двигается все быстрее. А когда рисунок наконец готов, становится понятно, насколько он уступает оригиналу. Что-то в бывшем хозяине ускользает, не поддается пониманию. Возможно, если удастся это разгадать, Альбедо наконец будет полностью свободен? И ему будет хватать рисунка? Ничего. У него еще есть время над этим поработать. Не сегодня, не завтра. Дайнслейф ведь сказал, что еще вернется.