сознательный выбор

Камера выключается, а улыбка с лица не сходит — не положено сидеть в офисе с кислым ебалом, Антон Андреевич, ты тут вообще-то не для этого находишься, смею тебе напомнить. Его совесть уже несколько лет разговаривает голосом то Стаса, то Димы, но оно и неудивительно: лучшие друзья так или иначе всегда были для него как старшие братья. Но тут ключевое, конечно, «были». Он усмиряет тревогу и волнение: расправляет плечи, занимает «позу победителя», разминает пальцы, скрывая мелкую дрожь в руках. Научился этому не так давно, но оценил невероятно — теперь даже Арсений не догадывается, что Шастун волнуется, думает, что всё Антошка давно преодолел. Антон и сам предпочитает так думать, но в глубине души знает: нихера он не преодолел, но знать об этом никому не надо. Рядом скачет Журавль, несёт какую-то чушь, как и обычно в целом — вы его тик-ток вообще видели, ребята? Это хуже, чем его роль в Патриоте, и Антону смешно: всё, лишь бы в телеке появиться, даже такой себе сериал и роль недалёкого очень мента. За друга обидно: он хороший актёр и прекрасный автор, но реальность такова, что не всем так везёт, как Шастуну. Он знает, что ему действительно везёт, всегда и во всём: да, он много работает над собой, но, по большей части, выезжает на удачно складывающихся обстоятельствах и обаянии, о чём не устаёт напоминать сам себе. Потому что ты, Антон, замечательный человек, друг, парень, но — к тебе, в первую очередь, судьба лицом повёрнута всю жизнь, ты в рубашке родился, а ещё — с талантом, в жопу засунутым. Богатые с ложкой серебряной, а ты — вот так. Ему даже в личной жизни повезло: ну кому ещё любимые люди простят вот такое поведение? Мечешься, Антош, как меж двух огней, от Иры к Арсению, и никто тебе слова не говорит по этому поводу, все довольны, даже общаются друг с другом нормально. Ира Арсению приветы передаёт, Арсений про Иру слова плохого не говорит, а он ведь та ещё бабка-дедка-сплетница, та самая, которая во дворе про наркоманов и проституток языком чешет. Но — наверное, они так сильно Антона любят, что принимают вот таким, неопределившимся. Стас ещё что-то говорит про завтрашние съёмки, про техничку после — ёбтвоюмать, начальник, пощади, это ж опять вставать в несусветную рань, а время уже почти полночь, — у Антона телефон уже заебался пиликать от звонков то Иры, то Арса, но Шастун ни одну, ни другого видеть не хочет. Бронирует номер в ближайшем к Главкино отеле, потому что сил ехать дальше у него нет, вызывает такси. Уже в номере выключает уведомления, не ответив ни на одно взволнованное сообщение — надо будет, у Стаса спросят, не переломятся, — долго не может уснуть. Он в тишине почти не бывает: постоянно люди вокруг, камеры, всем всё о нём интересно, все чего-то от него ждут, и он уже давно потерялся в том, чего же ждёт сам от себя. Он вообще хотел бы думать о себе почаще и самого себя чувствовать, но получается ощущать себя только физически: когда Ира волосы ерошит, когда Арсений во сне спиной к груди прижимается, когда горячая вода в душе по телу стекает. В дУше он себя ощущает, а в душЕ — нет, вот ведь шутка века. Ему кажется, что от него самого ничего уже давно не осталось, только тот образ, который всем в телевизоре показывается: смешной лопоухий парень, который забавно злится и сыпется с каждой шутки друзей. Он по-другому себя ни с кем и не ведёт, даже с самыми близкими ему людьми, хотя и сам не уверен, а близкие ли они ему. Внутреннее одиночество выползает из тщательно захлопываемого чулана подсознания, в который Антон предпочитает не ходить: ему там не нравилось никогда, там свалка всего, что причиняло когда-либо боль и выбивало из «нормального» состояния, хотя что считать нормальным, Антон и сам уже не знает. Он старается стоять обеими ногами на земле и не улетать в идеализированную реальность, где нет боли, обид, разочарований, но вместо этого — создаёт такую реальность вокруг себя. Никем не очаровывается, ничего ни от кого не ждёт, не прикипает, не любит. В этом признаваться страшнее всего, потому что никаких эмоциональных реакций он в себе давно уже не находит: все его «люблю» для Арсения и Иры — это слова, но не чувства. Он чувствует себя должным по отношению к ним, потому что они оба укутывают Антона в заботу и принятие, смиряются с его отстранённостью, занятостью, тишиной и периодическими выпаданиями из нормального ритма взаимодействий (такими, как сегодня), ничего не требуют, — но внутри что-то всё равно тянет, и поделиться этим он с ними не может, страшно, что не поймут. Слишком часто его не понимали, тот же Арсений пару раз неосторожно ляпал что-то типа «Антон, такое нормальные люди не испытывают». И непонятно, что Шастуна тогда задевало больше: то, что он ненормальный, или то, что в его чувства никто — даже любимый человек — не верит. В какой-то момент он и решил, что чувствовать ему не нравится, потому что интенсивность этих чувств никому, кроме него самого, не понятна. Именно поэтому он лежит сейчас и болью этой давится, она горло сдавливает, и сам Антон себе горло сжимает ещё сильнее: лишь бы не закричать. Ему кажется, что этот ком когда-нибудь лопнет, но он только разрастается, мешает нормально дышать уже не только по ночам, но иногда и во время съёмок даже (не такой уж ты, Антон, и профессионал), даже когда рядом Ира и Арсений, и с каждым днём Антону хочется только глубже в себя спрятаться. Он пока держится, но получается, откровенно говоря, хуево, поэтому он сейчас вот здесь, один, пытается просто дышать. Антон не помнит, как заснул, но чётко понимает, что просыпается слишком рано: за окном ещё даже не рассвет, экран айфона светит каким-то нелепым совершенно временем 5.23 и примерно двадцатью пропущенными от любящих людей. Где-то в глубине миллиона уведомлений откапывается укоризненное сообщение от Арса (Антон слышит даже интонацию, с которой Арс бы это произносил) «Антон, мы вообще-то волновались, спасибо, что Стас, в отличие от тебя, берёт трубку». Шастун видит, что сообщение было отправлено буквально полчаса назад и думает, что, наверное, это знак, судьба, фатум, как это ещё блин назвать. Набирает номер, включает громкую связь, кладёт телефон рядом с собой, вслушивается в гудки.  — Шаст, я люблю тебя, но с тобой всё в порядке — звонить в полшестого утра? — у Арсения облегчение в голосе, и он токсичит и говорит хуйню не с целью обидеть — правда переживает, справляется как может. Антон умный, Антон гору книг по психологии прочитал, когда с собой ужиться пытался, Антон всё понимает. Кто бы его понял.  — Слушай, я сказать хотел. Ты только не перебивай меня, ладно? Я к тебе ничего не чувствую, — Антон слышит, что Попов перестаёт дышать, потому что слова, на самом деле, звучат ужасно, в голове было лучше. — Ты только трубку не бросай, ладно? Я и к Ире не чувствую. И ни к кому другому. И себя не чувствую, — в горле опять встаёт ком, и он ещё больше, чем был пару часов назад. — Я вообще пустой какой-то, Арс, не знаю, что делать.  — Антон, ты где? С тобой всё нормально? Ты пьян, тебе нужна помощь? — голос Попова начинает звенеть от волнения, Антон усмехается про себя: ну вот, не справился. Самый сильный человек в жизни Шастуна, которому он безоговорочно мог бы — если бы умел — доверить собственную жизнь — не справился с волнением. Да уж.  — Арс, прекращай, со мной хорошо всё. Я тебе пытаюсь душу излить, но, — Антону горько и тоскливо: как можно просить кого-то тебя понять, если ты и сам себя понимаешь даже не день через день, а ещё реже. — Увидимся на техничке, ладно? Напишешь Ире, что всё со мной в порядке?  — Так, нет, стоп. Антон, как я могу тебе помочь? — всё-таки Арсений берёт себя в руки, и Антон почти видит, как это происходит, ведь это Попов его и научил всем этим физиологическим штукам с «позами победителя». Интересно, в какой сейчас сидит он?  — Никак, — если раньше Шастуну казалось, что всё это страшно, то теперь он принял свою жизнь такой, какая она есть: ему ничего не хочется, он всё делает на автомате и помочь ему — никак, — от твоей жалости мне станет только хуже.  — Хорошо, что я могу для тебя сделать? — Антону кажется, что Арс чувствует себя сапёром, а самого Шастуна видит сейчас минным полем: куда ни наступи — везде, блять, рванёт.  — Ну, просто рядом будь, ладно? Я, ну, может, и не чувствую ничего, — но я же выбираю быть рядом. Это, типа, не эмоциональное решение — потому что не могу без тебя или без неё, знаешь, — а сознательное — я вас люблю, потому что очень хочу вас любить. Хуйня какая-то, да?  — Не, Тох, хуйня — что ты об этом не говорил ни разу. Скидывай геолокацию давай, скоро приеду, всё равно не усну, а тебе ещё на съёмки ехать — привезу тебе кофе, хоть в себя придёшь. Вызов прекращается, Антон слушает короткие гудки, даже не пытается думать — на автопилоте отправляет геометку в телеграмме, предупреждает ресепшн, что к нему приедут — нормальный же отель, он вообще-то селеба, в конце концов, — идёт в душ, предварительно открыв дверь в номер. Силится понять, что вообще сейчас произошло и почему Арс не спал всю ночь. Поверить, что действительно так сильно переживал за него, дурного и непутёвого, у Антона не очень получается. Арсений заходит в душевую, когда Антон уже вытирает мокрую голову полотенцем, завернувшись в белый отельный халат, встаёт в дверном проёме, засунув руки в карманы, улыбается, рассматривает. Шастуну очень хочется съязвить, пошутить одну из своих любимых мерзких шуток, но не получается: он чувствует себя виноватым и за то, что пропал, не предупредив, и за внутреннюю пустоту, и за то, что врал всё это время про чувства — хотя враньём это назвать сложно, но.  — Иди сюда, а? — Арс не делает шаг навстречу, но Антон думает, что всё правильно: все должны проходить своё расстояние, Арсений проехал пол-Москвы, два последних шага должен сделать он сам. — Я пойму, если ты не захочешь сейчас ничего, но — я рядом, если это всё, что я могу сделать для тебя. Антон делает шаг, ещё один, целует Арсения, думает, что — да, помощь он принять не сможет, но, может быть, когда-нибудь его «Я люблю тебя» будет исходить не из головы.