ногами смело —
на подоконник.
у смерти новый
больной поклонник.
душа хрипела,
Луна кричала.
летело тело
к огню Ваала.
душе колючей
от снов и были
однажды случай
вручает крылья.
и где-то между
«он был» — «он не был»,
обняв надежду,
взмывая в небо,
ребенок боли
и звёздной пыли
летит на волю,
расправив крылья.
© Кисычев
У Венти ветер в голове, что и не удивительно.
Венти улыбается пьяно, щурится весело, и смотрит. Дилюку кажется, тот смотрит будто видит насквозь — с легкой смешинкой, показной несерьёзностью, что скрывает понимание. И вроде бы, Дилюк уже и не припомнит момента, когда он в последний раз получал такой взгляд, как смотрят старички на молодежь, — вроде бы от отца, в тот день они с Кейей распивали втихаря позаимствованное вино из погреба, а отец делал вид, что ничего не замечает, — но больно не было.
Время лечит и боль притупилась, отвлекли новые люди, путешествие, он получил бесценный опыт, став взрослее. И как-то во всей этой круговерти болезненные воспоминания поблекли, уже не вызывая беспомощной злости, так что Дилюк решил вернуться в Мондштадт. Он стал негласным Королем Слухов в городе, Полуночным героем, самым завидным холостяком города, и это льстило, тешило самолюбие.
Нет, он не пытался таким образом заполнить пустоту в грудине.
И вроде бы все было хорошо, даже с Кейей он пререкался чисто шуточно, прошла пора той горячей порывистости, уже не было желания проклинать почти брата за то, что опоздал, не успел. Такое случается, Дилюк это понял после многочисленных жизненных историй людей, у которых в жизни случались вещи и похуже. А взрослый, объективный взгляд помог понять — Кейа не виноват в том, что в Ордо Фавониус затесались несколько бесчестных ублюдков, он не знал, так просто сложились обстоятельства…
Но вот появляется этот странный бард, что одними своими взглядами заставляет неприятные мурашки бежать по спине. Его взгляды Дилюк уже не забудет никогда, даже эти тонкие музыкальные пальцы не были так притягательны, как бирюзовые глаза.
В последствие оказалось, что этот беззаботный пьяница, — способный в одиночку выпить столько, сколько на его веку в Доле Ангелов десять мужчин не выпивали! — является Барбатосом, Архонтом Мондштадта, их прекрасного города свободы.
С тех пор, как он узнал эту новость, Дилюк осознал, что так все в итоге и будет — Барбатос относится к нему с легкомысленностью бабочки, что наслаждется каждым мигом и старается не обращать внимания на чужие души, что читает как открытые книги, так что вовсе не удивительно, что он захаживает в таверну каждую его смену, пьет как не в себя, поет свои чарующие песни, от которых публика в восторге, лезет обниматься, нарушая его зону комфорта, обдавая запахом алкоголя,
просто он…
в кой-то веки, хочет вновь довериться.
Венти не обращает внимания на чужую хмурость, греет своим теплом, сжимает не по-человечески сильно, отчего Дилюку приходится сдерживаться от шипения и желания отпихнуть заразу.
— Кто-то сегодня умрет, если… — «не отпустит», но Венти отстраняется с улыбкой, в носу щекотит чужой запах полевых цветов, совсем слабый, но отчего-то именно его чувствует Дилюк отчетливо сильно, а не ненавидимый им перегар.
— От смеха, да! — Архонт прерывает его и улыбается, хватает порывисто свою кружку и допивает в несколько глотков, с громким стуком ставя емкость обратно на дубовый стол.
Дилюк замолчал.
Но нельзя. После смерти отца Дилюк поклялся себе защищать покой и мир граждан Мондштадта, ему нельзя иметь слабости, привязанности.
…
По сути, кому он врет — себе-то можно признаться.
Признаться, что двадцати однолетний мужчина напросто боится того, куда это все заведет. Он уже настолько привык быть один, справляться со всем без посторонней помощи, что не может доверить кому-то свою безопасность, всегда держа спину прикрытой — в голове при мысли о том, чтобы поговорить с кем-то откровенно, даже если это Венти, особенно если это он, возникают мысли о том, что его обязательно предадут. Может, непреднамеренно, случайно, по незнанию.
Как это было с Кейей.
И именно поэтому он не хочет доверять — вдруг сейчас он расскажет свои тайны и переживания этому нахальному барду, а тот на следующий день растреплет все путешественнику или еще кому в Мондштадте? А вдруг, когда ему вновь понадобится помощь, этот ветреный и свободолюбивый бард не придет? Что, если очередная попойка ему важнее, чем слушать Дилюка? А если… Он даже не хочет узнать его лучше, не хочет сближаться, и ему достаточно лишь такого легкого знакомства, непринужденных бесед ни о чем, если все это лишь ради лучшего вина в Мондштадте? И не важна этим пронзительным глазам компания Дилюка?
Звучало логично — ведь понимание точно есть в глубине морских омутов, но если он не лезет, держит дистанцию… Ему это не нужно.
А Дилюк и не настаивал, ему же будет лучше.
А то, что в сердце пустота, что хочется, просто и по-человечески, обычных теплых объятий… Ничего, переживет. Он не хрустальный, не сломается, как выдерживал, так и будет выдерживать свою ношу.
На очередной попойке, созванной Барбатосом в его приличном заведении, бард устраивает шоу. Снова поет, снова аплодисменты, Дилюк ловит себя на том, что тоже хочет высказать благодарность за строки, успокаивающие душу, но поступает по-своему: наливает ему пивную, от греха подальше, кружку вина из одуванчиков.
— За счет заведения, — говорит безэмоционально Дилюк, но Венти смотрит, смотрит своими бирюзовыми глазами, и понимает. Архонт улыбается весело, подбадривающе, будто знает то, о чем не знает Рагнвиндр. Будто задумал шалость, пытаясь казаться невинным.
Дилюк хмурится, ожидая стальных объятий, но они не следуют, Венти лишь смеется на попытку Паймон отпить из кружки Итэра.
Позже, под глубокую ночь, толпа разошлась по домам, один лишь Венти остался сидеть, болтая в воздухе ногами и насвистывая весёлый мотив.
— Тебе тоже пора, — говорит Дилюк.
Венти, нет, Барбатос бросает на него ясный взгляд из-под ресниц, что не вяжется с его раскрасневшимися щеками.
— А может… Я не хочу сегодня уходить?
Венти расслабляется, откидывается назад на спинку стула, будто стекая по нему и выставляя на обозрение тонкую шею. И когда владелец винокурни автоматически бросает на нее взгляд, ухмыляется ласково.
Дилюк замирает, будто окаменев. Над ним издеваются, соблазняя? Он нахмурился, вздохнув глубоко, и подошел к к запозднившемуся посетителю, собираясь выволочь его за дверь.
Но когда мужчина приблизился и обхватил рукой чужое предплечье, собираясь заставить подняться, случилось неожиданное.
Венти, ловко извернувшись, опрокидывает Дилюка на стол, что совсем не сложно, будучи не-человеком.
— Что ты делаешь? — Дилюк хмурит свои яркие брови, внутренне обмирая. Он не хотел какого-либо контакта. Ведь лучше его вовсе не будет, чем являться игрушкой для Бога, забавой на некоторое время.
— Я задал вопрос, — Венти мило улыбается, но Дилюк громко сглотнул, еле успев не потерять лицо, хотя уже давно не вспыльчивый мальчишка, — Что, если я не хочу уходить, если хочу провести эту ночь… С тобой?
Сердце красноволосого, которое только-только начало надеяться, вновь потеряло кусочек, треснув.
Его багровый взгляд стал холодным и отсраненным, он отвернул голову от Барбатоса, ответив:
— Одна ночь меня не устраивает.
— О, вот как, — легкое удивление, конечно же, наигранное, ведь все-то он знает! Только…зачем тогда заставляет говорить это вслух?
Его все еще держат, практически прикованного к столешнице, а смотреть снизу вверх настолько унизительно, что Дилюк сжимает челюсти и продолжает смотреть куда-то на стену, и не пытаясь выбраться, глаз Бога ему тут не помощник — хах, смешно, использовать глаз Бога против Бога.
— А если… Это будет не ночь? Как насчет недели? — по голосу сама невинность и непорочность.
Дилюк выдыхает тяжело. Он на грани, на грани от истерики, и ему не хочется думать о том, как она себя проявит на сей раз — ни крушить свою таверну, ни заниматься самоистязанием или кричать, ощущая слезы на щеках, ему не хотелось. После смерти отца, хоть он и знает, что лично его вины в этом происшествии нет, — да, вина лежит на драконе, на Ордо Фавониус, но никак не на нем, юноше, что растерялся и не знал, как поступить, — но в моменты эмоциональной нестабильности чувство вины сгрызает его, заставляя творить ужасное.
— День, не день, меня не волнует это. Главное это твое отношение, Барбатос.
— Да? И какое же у меня, по твоему мнению, к тебе отношение?
— Я не хочу быть твоей увлеченностью, игрушкой, которой попользовался, насладился и бросил.
Дилюк по-прежнему не смотрит на Венти. Не может физически поднять взгляд. Он продолжает делать вид, что стена невообразимо интересна, даже если не видит ее.
— А кто сказал, что я хочу этого? — голос барда стал мягким, словно к ребенку обращается. Вот только он не ребенок, а хитрый лис, что тут и там вильнет хвостом, раздразнит, узнает что надо, а потом скроется в толпе. Дилюк редко позволяет себе вольность, только если совсем не выдерживает, но Венти, Барбатос, видит его насквозь. В который раз, и от осознания этого становится тошно и по-детски обидно. Архонт видит, что Дилюк внутри далеко не такой каменный, каким хочет казаться, видит, что ему тоже страшно, одиноко и грустно.
— По твоему поведению все становится ясно, — только и ответил он. Венти промолчал, будто задумавшись, и Дилюк на удивление для самого себя, продолжил говорить, будто исповедоваться, — Делал намеки, смотрел таким взглядом, что сердце сбивалось с ритма, постоянно лез, напрашивался на бесплатную кружку вина… Будто искал моей компании, но это лишь мое воображение сыграло со мной шутку.
Дилюк усмехнулся самому себе, прикрывая глаза.
— Ты прекрасно осведомлен о том, что я бы и хотел сблизиться, начать считать тебя своим другом, довериться тебе, открыть душу, хах, хотя ты и так читаешь ее как открытую книгу. Но ты всегда просто… — голос дал петухов, Дилюк вдохнул и выдохнул глубоко, и только после паузы начал вновь говорить. Венти молчал, все также прижимая его к столешнице. — Тебе не нужно было это, ты всегда просто искал легкую компанию, в которой можно беззаботно провести время и ни о чем не думать.
Дилюк расширил от неожиданности глаза, когда удерживающие его руки пропали и в мгновение схватили за щеки, поворачивая к себе, наталкиваясь своими кровавыми на небесные. Они были серьезными.
— Ты думаешь, если бы я действительно хотел лишь провести с тобой ночь раз, то не сделал бы вид в усмерть пьяного и не полез бы к тебе? Я мог вынудить тебя выпить, споил бы, и дело с концом. Но нет, я давал тебе время, чтобы привыкнуть, флиртовал ненавязчиво, чтобы не вызвать неприятия, и у меня даже стало получаться: ты начал задумываться обо мне больше, чем об обычном посетителе, об обычном знакомом; как вдруг ты накрутил себя, придумав эту глупую сказочку, основанную на своих домыслах и недоверчивости!
Глупое сердце вмиг забилось, словно захотело вырваться наружу, к свободе, к Венти.
— Так, — тихо прошептал Дилюк, чувствуя, что если заговорит громче, то сорвется, он и так ощущает подступающий ком в горле, мешающий дышать, — дай мне причину довериться.
Венти прислоняет свой лоб к чужому, смотрит пронзительно в глаза цвета закатного солнца.
И Дилюк уже не может сказать, что эти глаза просто видят его насквозь, что Архонт бездействует и сохраняет дистанцию, ведь…
… такая искренность в бирюзовых глазах, это тяжелое от переживаний дыхание и сильная хватка на челюсти, — в голове у Дилюка проносится мысль, почему-то, что останутся синяки, —
просто не может быть поддельной.
Дилюк морщит нос недовольно, когда спустя десяток секунд Венти и не думает его отпускать, продолжая держать контакт глаза-в-глаза, и, хотя все еще не может поверить в реальность происходящего, бурчит:
— У тебя не так уж и много времени, бард, советую поторопиться, — и Венти широко улыбается, счастливо.
— Обязательно,
mea penna, — и бард чмокает мужчину в нос, отпуская на волю из нечеловеческой хватки, поглаживает на последок линию челюсти, будто извиняясь.
Дилюк хмурится, совсем как в детстве, просто чтобы выставить напоказ, какой он злой и обиженный, как в тот раз, когда их с Кейей высекли за кражу вина, в кои-то веки «поймав» с поличным.
Архонт же умиляется, улыбается ярко, словно вновь пьян, и помогает владельцу таверны подняться со столешницы своего же заведения.
— Что это значит?
— Я потом тебе скажу, — и хитро поглядывает на мужчину.
И когда Дилюк сам узнает, что с языка древних значат слова Венти, слова Барбатоса, он в шоке краснеет.
Ведь эти слова равносильны самому искреннему признанию в любви.
Забери у пташки ее крылья, ее свободу — и она больше не будет петь.
Серый кардинал
