Gondor Will See It's Done

      

СЫН НАМЕСТНИКА

      Когда Боромиру не было и десяти лет, отец привез его в Осгилиат и провел по разбитой каменной дороге прямо к берегу реки мимо столпившихся затихших воинов, опустивших голову в знак приветствия. Он сказал: «Вот Осгилиат. Великий город Гондора. Знак нашей отваги». Но что тогда, что сейчас в Осгилиате не было ничего великого – это был мертвый город, город, насквозь пропитанный кровью, и башни из белого камня больше напомнили Боромиру в тот момент кости убитого животного. В мертвом городе не могло быть отваги, подумал тогда он. В мертвом городе была и будет только смерть и ничего больше.              В десять лет он не мог знать, что вся его жизнь будет связана с этим мертвым городом.              - Когда-нибудь о нас будут слагать легенды, - говорит ему Фарамир, когда они выдвигаются из Минас-Тирита на рассвете. Улицы города пусты – никто не выходит, чтобы пожелать им хорошей битвы, никто не выглядывает из окон. Никто точно не собирается слагать легенды о том, как Фарамир и Боромир, два сына Гондора, в десятый раз идут завоевывать мертвый город, чтобы через несколько месяцев сдать его снова. Ему хочется спросить, кто же будет слагать о них легенды, если все они погибнут в этой бессмысленной бойне, но его брат выглядит и без того печальным, так что Боромир только улыбается и кивает в ответ.              Фарамир считает, что они живут во времена героев.              Боромир думает, что они наблюдают, как угасает эпоха людей.              Но это нормально, как военачальнику, ему всегда нужно помнить о плохом больше, чем о хорошем.              - Ты мог бы написать об этом песню сам, знаешь, - он поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом со светлыми глазами брата. – Ты хорошо обращаешься со словами.              - Лучше, чем с клинком, - в голосе его брата звучит едва заметная печаль, хотя это неправда. Фарамир хорош как со стихами, так и с мечом – из них двоих Боромиру досталось меньше умений, но больше отцовской любви. Никто никогда не сомневался в нем, как отец сомневался в его брате. Это незаслуженно и несправедливо, но Боромир прожил достаточно, чтобы понимать, что в этом мире мало что осталось от справедливости.              Разговор затухает сам по себе.              Перед самыми воротами Боромир тянет на себя поводья, заставляя Адраго, его коня, остановится, но конь не перестает переступать с ноги на ногу. Говорят, лошади чувствуют все, что чувствует их наездник, и Адраго знает, ждет момента, когда его пустят вперед, когда ничто больше не будет его сдерживать. Это гордый конь, сильный и смелый, видевший много орочьих стрел и зазубренных мечей, оставивших глубокие шрамы на его боках. Адраго всегда возвращал его домой, через какие ужасы бы они не прошли.              Он перекладывает поводья поудобнее, оборачиваясь к замершим позади него воинам, и его голос эхом отражается от высоких стен из белого камня:              - Запомните этот день, братья, - ему не нужно говорить громко, тишина летнего утра делает это за него. Ему не нужно всматриваться в их лица – он знает каждого из них, как знает лицо и каждого, кто больше не встанет за его спиной и не поднимет щит. Это его люди, он помнит их имена, он слышит их голоса в своей голове, когда ночь приносит сны, наполненные липким ужасом, он готов умереть за каждого из них. Фарамир – его кровный брат, но сейчас он любит каждого из тех, что идут за ним, одинаково. – Мы идем, чтобы вернуть свое. То, что пытается отнять это у нас, не чувствует не любви, ни страха. И это то, что делает нас сильнее. Мы идем, потому что это земля Гондора. И мы ее сыновья. Мы не сложим мечи и не опустим щиты, когда на кону стоит наша честь.              Слова кажутся ему пустыми и бессмысленными, когда они слетают с его губ, но он продолжает говорить о доблести и долге, потому что он обязан говорить. Это его ответственность, он сделает что угодно, чтобы стереть с этих простых лиц остатки страха, и не имеет значения, насколько страшно будет ему самому.              - Я знаю, что вы боитесь. Я знаю, потому что мне тоже не чуждо это чувство. Но страх – то, что отличает нас от этих тварей. Страх придает нам сил, страх заставляет нашу кровь кипеть. И поэтому мы победим.              Конец вышел смазанным, отстраненно думает он, когда железная решетка начинает подниматься с невыносимым для ушей лязгом. Наверное, если бы говорил Фарамир, было бы иначе – его брат умеет говорить красиво, так, что люди открывают рты от удивления. Боромир пытался когда-то научиться говорить так же красиво, но его язык слишком неповоротлив, чтобы выдавать речи, достойные дворцов и тронных залов.              Он говорит от сердца.              Для обычных ребят, выросших вместе с ним и на его глазах, этого достаточно.              Его меч все так же легок, когда он поднимает его вверх, и шорох сотен ножен раздается позади него, когда его люди достают клинки.              Ему не нужно сжимать колени, чтобы показать Адраго, что делать, когда ворота открываются, и его конь срывается с места, набирая скорость. Он знает своего коня, знает, как бьется его большое храброе сердце, как он мчится, вырываясь вперед, возглавляя отряд. Это самый быстрый конь в Гондоре, по скорости уступающий лишь лошадям, на которых когда-то ездили древние короли.              Они не поют песен, когда пускают коней галопом и земля трясется под их ногами, они не поют не потому, что нет таких песен, которые пелись бы о погоне за смертью и о кровопролитных битвах. Они не поют, потому что в сердцах их давно уже нет веры в победу, их сердца давно принадлежат страху, даже если они еще не признались в этом самим себе. Но сейчас, когда белая дорога, ведущая к Осгилиату, расплывается под ногами коней, Боромир не думает об этом – его голова пуста. Он живет в такие моменты, он дышит полной грудью лишь в преддверии новой битвы, потому что только в бою он свободен, только в бою он не сын Наместник, не наследник чужого трона, он – воин.              Осгилиат, кажущийся маленькой белой точкой с высоты дворца, растет на глазах. Черная туча над ним, закрывающая солнце, чтобы то не жгло глаза мордорских тварей, царапает своим тяжелым брюхом дозорные башни, но Боромир смотрит только вперед, только на свою цель – то, что когда-то было прекрасными вратами, а теперь лишь провалом в стенах. Они быстры, но сложно не услышать приближение конницы, когда земля начинает трястись под их ногами, - и он скорее чувствует это на каком-то подсознательном уровне, чем действительно замечает, когда из-за высоких стен поднимаются орочьи головы.              В следующий момент он слышит лишь биение своего сердца.              Лобовая атака всегда непредсказуема. Это тот момент, когда остается уповать лишь на удачу и молиться богам, потому что от человека здесь ничего не зависит. В те считанные секунды, что остаются им, чтобы достичь границы Осгилиата, боги подбрасывают монетку, чтобы решить, кому на этот раз достанется черная орочья стрела, а орки натягивают луки. Они не самые лучшие лучники – Мордор искалечил их, превратил их в жалкое подобие того, кем они когда-то были, их руки слабы, а зрение не так хорошо, но на такой скорости даже случайная стрела может убить.              Боромир не поднимает голову. Он не носит шлема – тот стесняет его, мешает ему видеть, мешает ему двигаться; и стрелы свистят, проносясь мимо него, но находя свою цель дальше. Он слышит крики людей и животных, слышит, как по еще живым телам несутся те, кто шел дальше, но все еще смотрит только вперед – только на темнеющий проем в паре метров от себя. Он узкий, поэтому ряды перестраиваются на ходу, сужаясь до трех лошадей в ряд и растягиваясь на длинную вереницу.              Еще через мгновение Адраго прыгает, врезаясь широкой грудью в скалящиеся морды верещащих орков, и Боромир наконец опускает меч, отсекая чью-то руку, вцепившуюся в копье. Он хороший всадник, но пешим у него больше пространства для маневра, поэтому, когда конь вырывается из толпы куда-то в сторону, он спрыгивает с него, ударяясь ногами о твердую землю и сразу же поднимая руку, чтобы заблокировать удар.              Второй рукой он срывает с пояса кинжал, толкая его ладонью вверх, прямо в чужое открытое горло, и орк удивленно хрипит, задыхаясь в собственной крови и зажимая рану, но Боромир больше не обращает на него внимания. Врагов слишком много, они повсюду, куда не взгляни, так что следующий удар он наносит практически бесцельно – упираясь пяткой в холодную землю и раскручивая свое тело, пока его меч описывает круг.              Второй орк умирает так быстро, что не успевает даже вскрикнуть, прежде чем стрела пронзит его горло, и Боромир принимает на себя вес упавшего тела, защищаясь им словно щитом от подоспевших к проему тварей. Они громкие и визгливые, они верещат что-то на черном наречии – и их голоса звучат так же невыносимо, как крики назгулов (наверное, Боромиру стоило последовать советам брата и надеть шлем, чтобы слышать их чуть хуже). Но у него нет времени сожалеть; он сталкивает с себя труп орка прямо в толпу его кричащих собратьев, заставляя тех чуть отшатнуться, и сразу же пронзает мечом самого неторопливого из них. Лезвие проходит через тело насквозь и вырывается снова, окрашенное черной проклятой кровью.              - Лучники! – кричит ему кто-то сзади, и он, не думая, поднимает щит вверх, позволяя зазубренным орочьим стрелам впиться в дерево. Их черное оперение еще дрожит от силы удара, когда он пригибается ниже, чтобы ударить щитом изо всех сил в чью-то челюсть, дробя ее до костей.              Его ноги горят от адреналина, когда он резко опускается вниз, подсекая следующему орку ноги, чтобы вновь вскочить и ударить рукоятью клинка чью-то челюсть, раздробив кости. Среди орков мало хороших бойцов, их сила в том, чтобы напасть всем скопом, зажать в кольцо и буквально задавить количеством, но Боромир не один. Они идут клином, разделяя орков на две стороны, и он буквально прорубает себе дорогу вперед.              Это привычно. Поднять меч, заблокировать удар ятагана, перехватить свободной рукой стремящееся в голову копье, ударить коленом под дых. Он делает это так, как делал сотни раз до этого. Хотя вокруг них воздух кажется загустевшим от криков боли, а орки мельтешат перед глазами, пытаясь отступить и перегруппироваться, в голове у Боромира тишина и спокойствие. Там нет ни следа того хаоса, что творится на улице мертвого города.              Он считает каждый свой шаг.              Раз.              Упасть на одно колено, пропуская над головой очередной удар, сделать выпад вперед и сразу же отодвинуться чуть назад, доставая меч из уже мертвого тела.              Два.              Вскочить на ноги, позволяя кому-то из его людей выставить перед ним щит, дождаться, пока стрелы сломаются о сталь, выскочить из-за щита и одним ударом снести голову неудачно открывшемуся орку.              На счет три орки перед ним расступаются, пытаясь отбежать назад, когда вторая волна конницы, которой они освободили дорогу, сметает их на своем пути. У их врагов не остается ни единого шанса, как только тяжелая конница, следовавшая за авангардом на расстоянии, вливается в город – на огромной скорости кони, одетые в тяжелую броню, сметут любого на их пути.              Бой подходит к концу – орков все меньше, они разбегаются в стороны, стараясь успеть добраться до лодок, привязанных у причала, и разрозненные силы противника ничего уже не могут сделать с натиском конницы с одной стороны и подоспевших мечников, выставивших перед собой щиты в человеческий рост, с другой. Сражаются лишь единицы – то и дело обезумевшие от ярости одиночки кидаются на мечи и копья, успевая унести с собой одну-две людские жизни, но в целом бой подходит к концу. То, что клинки все еще звенят, - не более чем затяжная агония врага, боящегося вернуться с поражением к своим командирам; но Боромир не расслабляется ни на секунду.              В какой-то момент он отделяется от основного строя, следуя краткой дорогой к причалу и добивая орков, попавшихся под руку, и что-то словно ведет его вперед. Что-то тянет его, как тянуло всегда перед настоящей битвой – словно все перед этим было лишь прелюдией, жалким подобием боя, и он доверяет своему чутью, когда выходит из тени полуразрушенной башни к причалу.              Орки уплывают. Бросаются в отплывшие лодки, беспомощно барахтаются в воде, утягиваемые на дно кольчугой, кричат проклятья и бесцельно стреляют в воздух поверх сверкающих шлемов гондорских воинов. Но одна из лодок все еще привязана, те, кто собрался вокруг нее, торопливо развязывают крепкие узлы, с ужасом оглядываясь на приближающуюся смерть. Но внимание Боромира привлекает совсем не лодка с десятком жалких тварей, молящихся своим изувеченным богам, а орк, стоящий перед причалом.              Он не похож на своих сородичей, отстраненно думает Боромир, перехватывая меч поудобнее и прижимая поближе щит. Этот орк высокий и чем-то похож на человека, если не считать цвета его кожи и изуродованного лица, но он действительно отличается от остальных. В его острых ушах болтаются серьги из волчьих клыков – увлечение орков, населявших Гундабад, а не Мордор; и он удивительно спокоен. Его широкая спина закрывает обзор на мельтешащих в безуспешной попытке отплыть орков помельче, и в руках он держит огромную двухстороннюю секиру. Обычно орки предпочитают оружие для одной руки, а те, кто покрепче, носят копья с заостренными крюками ниже наконечника.              Секира – оружие гномов. Оружие честных воинов, полагающихся лишь на свою силу, а не на количественное превосходство, и это само по себе ново – видеть орка с таким оружием.              Между ними остается меньше трех шагов, когда орк чуть склоняет голову, словно принимая вызов, а потом с удивительно большой для такого мощного тела, закованного в латы, скоростью вскидывает секиру над головой, закручивая ее в смертельном танце. Первый удар – скорее предупреждение, они оба оценивают друг друга, прежде чем вернуться в исходное положение и замереть. Золотые глаза орка следят за каждым движением, он чуть поворачивает голову, когда Боромир начинает движение влево, но сам не двигается ни на шаг.              Боромир ненавидит орков. Ненавидит сам факт их существования, ненавидит, сколько в них бессмысленной жестокости и злобы, ненавидит, что в них нет свободы, что их разум затуманен чужой страшной силой. Но ему приходилось биться против тех, кто похож на того, что стоит перед ним сейчас. Боромир ненавидит орков, но уважает воинов, держащих себя так прямо перед лицом смерти.              - Это будет хороший бой, - говорит он сам себе, краем глаза замечая, что за его спиной смыкаются щиты. Для кого-то, кто заседает в высоких залах и пьет дорогое вино из гномьих бокалов, это может показаться глупым – ему достаточно махнуть рукой, чтобы этого орка накрыло волной стрел. Это то, что сделал бы идеальный военачальник, отстраненно думает он, вращая запястьем, чтобы вернуть конечности подвижность.              Но Боромир не идеален. И что бы там ни говорил ему отец, его место – здесь, на поле битвы, а не в дорогих шатрах перед картами, где люди заменены на деревянные фигурки. И он знает, что такое честь, что такое дать своему врагу право достойной смерти.              Даже если это орк.              За спиной у Боромира солнце отсвечивает от стальных листов, которыми покрыты щиты, и он знает, что несколько десятков стрел прямо сейчас нацелены в голову его противника, но он лишь качает головой. Это его бой. Он знает, что такое дать честный бой достойному противнику, и собирается наслаждаться каждым мгновением этого вне зависимости от исхода.              Он идет вперед, мягко и размеренно, и опущенный меч его плавно покачивается; золотые кошачьи глаза следят за каждым его движением. Секира длинная и тяжелая – он видел такие раньше, при достаточном умении и силе владельца она может разрубить человека пополам. Такую не заблокировать мечом или латами, какими бы хорошими и крепкими они не были. Щит не спасет его от этого, даже если бы у него в руке был лист из закаленной стали, а не крепкое дерево, так что он отбрасывает его как можно дальше, чтобы случайно не задеть в пылу боя ногами.              То, что происходит дальше, похоже на вихрь.              Он бросается вперед с такой скоростью, что удивляет самого себя, перехватив меч так, чтобы его лезвие держалось на уровне его плеч, и орк, не ожидавший такой резвости, не успевает вскинуть секиру полностью. С громким звоном они врезаются друг в друга, прежде чем его противник отталкивает его, меняя хват на длинной рукояти так, что одна его ладонь держала секиру прямо под лезвиями. В следующий момент орк толкает оружие второй ладонью, удерживающей рукоять у самого низа, и блестящие лезвия со скрежетом оставляют глубокие царапины на стальном нагруднике. Не дожидаясь, пока Боромир сделает следующий шаг, остроухий выпрямляется во весь рост, с огромной скоростью крутясь вокруг своей оси так, что для посторонних наблюдателей он превращается в сплошной вихрь стали.              Он хорош. Чертовски хорош, поправляет себя Боромир: ни один из его ударов невозможно предсказать заранее, острые лезвия, закручивающиеся в смертельном танце, то идут снизу, то проходят на уровне головы Боромира, чтобы в следующий момент ударить, подсекая ноги.              Если Боромир пропустит хоть один удар – он мертвец. Орк мертвец в любом случае и знает это, потому что все его движения направлены лишь на одно – унести с собой хотя бы одну жизнь, а не на то, чтобы спастись. Он отчаянный в своем желании крови, и это дарит сыну Наместника шанс выйти из боя победителем.              Он дожидается момента, когда секира отлетает в сторону, раскрывая своего владельца на долю секунды, и падает на колено, делая выпад мечом в самую уязвимую область – то место, где сталь доспехов, закрывающая голень, заканчивается, оставляя небольшой участок оголенной кожи прямо над ботинками. Удар выходит смазанным и совсем неидеальным, но лезвие вспарывает кожу и связки – и орк хрипит от неожиданной боли, стараясь удержать вес оружия в руках и не упасть. С перерезанными связками стоять невозможно, но он как-то держится, перенося весь вес своего тела на здоровую ногу.              Удар достигает цели, но это чуть не убивает Боромира – он наблюдает, словно в замедленном движении, как секира, только что вспарывавшая воздух с другой стороны от него, резко отдергивается назад и летит ему прямо в лицо, направленная сильными руками. Его спасает только то, что в самый последний момент орк оступается, не в силах больше держаться прямо, и лезвие вскрывает его кожу над бровью, проходя по касательной, а не раскалывает его череп надвое. Это чертовски больно, как будто кто-то вспорол его кожу и засыпал туда горячих углей, но Боромир игнорирует боль, как игнорирует и кровь, заливающую глаз.              Это конец, и они оба знают это. Этот удар должен был быть последним, и его враг вложил в него все свои силы, чтобы успеть оттянуть секиру на себя и толкнуть его с такой мощью, что Боромир не смог бы уклониться. Но теперь это конец, и Боромир перехватывает меч поудобнее, нанося резкий удар в другую сторону, перерезая связки и на второй ноге – и орк падает на колени. Его огромная величественная секира падает в грязь рядом с его ногами, но он даже не смотрит на нее, нет, взгляд золотых глаз направлен только на лицо Боромира.              Орк все еще спокоен. Он не скалит зубы в бессильной ярости, не кричит, не изрыгает бессмысленные оскорбления, лишь кривит лицо от невыносимой пульсирующей боли. Он не перестает смотреть на Боромира даже, когда тот поднимается на ноги, занося свой меч, и золотые глаза все еще следят за ним своим немигающим взглядом.              - Это был хороший бой, - его противник говорит едва слышно. Его раскатистое «р» принадлежит существу, привыкшему говорить на Черном Наречии, но Боромир все еще различает слова. – Ты хороший враг.              Боромир убивал много орков. Но он никогда не разговаривал с ними.              Поэтому он кивает и острие его меча вонзается в чужую шею, но он не отходит, наблюдая, как золотые глаза постепенно тускнеют, как жизнь покидает чужое тело. И только когда орк валится на землю, Боромир позволяет себе отойти и оглянуться на ликующих бойцов за своей спиной. Они кричат о победе, о том, что Осгилиат снова возвращен Гондору и что это его, Боромира, заслуга, но все их слова сливаются в один сплошной гул.              Он уходит с причала, оставляя мертвого орка лежать в грязи, и не может перестать думать о расплавленном золоте, о красоте смерти и о том, как пусто и гулко в его сердце. Он не может перестать думать о статуях древних королей в тронном зале Минас-Тирита и о величественном спокойствии на их каменных лицах, и о том, будет ли его лицо когда-нибудь стоять среди них. И что мастера камня высекут на его лице – с каким выражением будет смотреть на всех входящих в зал Боромир, сын Денетора Второго. Будет ли в его глазах отражена вся та усталость, что сгибает сейчас его плечи, будет ли в его глазах хоть толика той беспомощности, которую чувствует он, глядя на стянутые над Осгилиатом черные тучи.              И что будут говорить о нем детям, с любопытством слушающим истории про Исильдура и королей Нуменора.              Назовут ли его героем, которым он никогда не был?       

***

      Его имя раздается над освобожденным Осгилиатом, как какой-то боевой клич, и все повторяют это раз за разом: «Боромир, Боромир, Боромир». Он слышит свое имя так часто, что иногда ему кажется, что оно давно потеряло смысл. Его брат называет его идиотом и бьет по спине так сильно, словно в глубине души ему хочется, чтобы вместо ладони у него была секира. Боромир вполне может его в этом понять, на самом деле, но вместо того, чтобы обсуждать, насколько тупым было его решение принять бой один на один, он поднимается на вершину сторожевой башни – точнее на то, что от нее уцелело, и водружает там гондорское знамя.              Он выдает очередную речь про победу и про то, насколько Гондор велик, пока у него есть такие бойцы, но забывает свои слова в тот же момент, как они слетают с его языка.              Он устал. Он вымотан так сильно, что мечтает лишь о том, чтобы добраться до кровати и заснуть. Забыть о груде орочьих тел, сваленных в одну кучу, о разложенных на дорогах города телах его товарищей, забыть об орке с желтыми глазами, но с удивительно человеческим взглядом. Он принимает поздравления, обнимая тех, кто выжил, и обещая своему брату, что скоро они смогут сесть, выпить и расслабиться, но в голове у него абсолютная пустота и тишина, словно он все еще на поле битвы.              Боромир – дитя войны, но он ненавидит ее, как всякий ребенок ненавидит мать, бросающую его на произвол судьбы. И вместе с тем, война – единственное, в чем он действительно хорош.              Поэтому, когда отец говорит ему про Совет, про эльфов и про оружие Врага, он отказывается. Боромир – военный, а не политик. Он не выдержит и минуты глубокомысленных эльфийских речей, не огрызнувшись или не ляпнув что-нибудь простое и человеческое. Эльфы похожи на мудрецов, пишущих все те книги, которыми завалена библиотека Минас-Тирита, и Боромир не смог дочитать до конца ни одну из них, кроме тех, которые обязан был прочитать. Это Фарамир прочитал чуть ли не их все, это Фарамир знает эльфийский хотя бы на уровне того, чтобы говорить о чем-то, кроме своего имени и происхождения.              Единственное, что Боромир может сказать на эльфийском это: «Привет. Меня зовут Боромир. Я из Гондора. Я ненавижу орков». И это вряд ли то, что стоит говорить Элронду на Совете. Или кто там, кроме Элронда, на этом Совете будет.              Если не считать проблем с эльфийским и того факта, что единственное желание Боромира прямо сейчас – упасть прямо на землю и проспать следующие двадцать часов без перерыва, то остается всего ничего: абсолютно не привлекательный путь до Ривенделла через кишащие орками земли, а потом точно такой же не привлекательный ничем, кроме опостылевших уже степей, путь обратно.              Так что он говорит: «Нет, отец, дай Фарамиру возможность. Он так тебя любит».              И, конечно, это не сработает.              То, как печаль накрывает тенью мягкие черты лица его брата, заставляет сердце Боромира сжаться от тихой боли – но он сын Гондора, он слуга Гондора, поэтому он обязан сделать то, что ему прикажут. В такие моменты он ненавидит своего отца почти также сильно, как любит его, потому что каким бы хорошим правителем он ни был, он совершенно точно не самый хороший отец для одного из своих сыновей.              Он сжимает плечо Фарамира, молча извиняясь перед ним за слова отца, и идет собираться. Адраго, уцелевший в битве, ждет его у ворот, меланхолично жуя сухую траву и совсем не походя на того дикого зверя, что нес его на себе в самую бойню.              - Ты не виноват в том, что наш отец не любит меня, - останавливает его Фарамир. – Ты хороший брат. Лучший, на самом деле.              - У тебя нет других братьев, чтобы сравнить, - горько усмехается он в ответ, потому что он совершенно точно не лучший брат. Если бы он был действительно хорошим братом, он бы продолжил спор с отцом, он бы защитил Фарамира от ядовитых слов, которыми Денетор покрыл его, будто стрелами. Но он хороший военачальник, а не хороший брат. – Если бы были, ты бы отказался от своих слов.              Фарамир смотрит на него так, словно он несет несусветную чушь:              - Мне не нужно иметь других братьев, чтобы знать, что ты лучший из всех. Ты благородный человек, Боромир. Все, кто знают тебя, подтвердят это.              Этот разговор не имеет смысла, думает Боромир, но вслух не говорит ничего, что могло бы выдать его сомнения в словах брата. К счастью, не смотря на всю любовь Фарамира к долгим красивым речам, он прекрасно понимает, когда лучше помолчать, даже если ему самому кажется, что разговор не окончен.              Я хотел бы защитить тебя от слов нашего отца. Я хотел бы, чтобы он любил тебя так, как ты этого заслуживаешь, братишка. Из нас двоих – ты должен был бы занять его место после его смерти, потому что пока я живу на войне и живу войной, ты учишься новому.              - Когда вернешься, ты должен рассказать мне о Ривенделле. Говорят, архитектура этого города просто невероятна.              Он не говорит о том, что Боромир может не вернуться. Если быть откровенным с самим собой, Боромир вполне может туда даже не добраться – но они оставляют это невысказанным.              - Я не уверен, что смогу рассказать тебе что-то, кроме «камни там выглядят красиво», братишка, - усмехается Боромир, отвлекаясь от тяжелых мыслей, и что-то в глазах брата подсказывает ему, что тот прекрасно об этом знает. Не о его нелюбви к архитектуре, а о том, что гнетет его сердце на протяжении многих лет. Это то, о чем они никогда не говорят, но Фарамир всегда будто знает, когда он начинает думать об этом. Говорят, эльфы умеют читать мысли. Боромир сильно сомневается, что в его младшем брате есть эльфийская кровь, но иногда ему кажется, что никогда нельзя знать наверняка.              Фарамир улыбается и говорит что-то на эльфийском.              Боромир отвечает ему своим: «Привет. Я ненавижу орков», - и узнает, что, во-первых, он безнадежен, во-вторых, у него неправильное произношение, в-третьих, он должен был уделить немного больше времени книгам, чтобы научиться понимать эльфийский.              Но это все он и так знает.              - Что ты сказал? – все же интересуется он, взваливаясь (он хотел бы запрыгнуть, но его тело кажется слишком тяжелым и неповоротливым) на Адраго, продолжающего незаинтересованно жевать траву, и Фарамир лишь пожимает плечами, чуть отходя в сторону, чтобы освободить путь:              - Я сказал, что ты хороший брат.              

***

             Он возвращается в Минас-Тирит, не чувствуя себя ни героем, ни победителем. Если можно так сказать, он скорее чувствует себя побежденным волей собственного отца и абсолютно беспомощным перед лицом наступающей битвы (он не знает, когда та начнется, но чувствует ее дыхание, чувствует ее в сгущающейся тьме, идущей с Минас-Моргула). Галереи Белого Замка пусты, и его шаги раздаются громким гулким эхом, когда он идет по ним к своим покоям, не в силах оторвать взгляда от развешенных на стенах гобеленов с лицами героев и королей древности.              Боромир смотрит на их благородные величественные лица, на то, как они сражаются с невиданными тварями и погибают, но в голове его бьется одна единственная мысль: «Осталось ли в нас хоть что-то от этих героев?». Это плохие мысли - и он старается избегать их, но в гробовой тишине дворца, в котором он вырос и из которого так хотел выбраться, невозможно думать ни о чем другом. Когда-то в этих залах танцевали и пели, когда-то в этих залах царило торжество победы людей, но Боромир вырос во времена, когда здесь не осталось ничего, кроме страха.              В детстве Фарамир сбегал в библиотеку, чтобы не оставаться лишний раз в тени этого гнетущего белого дворца, но Боромир – старший сын, он не мог сбежать, не мог уйти и спрятаться куда-нибудь, где ему было бы легче. Он оставался здесь допоздна, рассматривая выученные наизусть карты Средиземья, пока названия и метки не отражались в его памяти даже за закрытыми веками. Он сидел рядом с отцом, давясь кислым вином (боги, ему было всего девять, конечно, вино не было его любимым напитком), пока измученные старостью и ужасом люди из высших сословий пресмыкались перед троном.              Фарамир искал утешение в книгах, Боромир нашел утешение в войне.              Он улыбается сам себе, хотя в его улыбке нет ни доли радости: его отец слеп, раз считает его лучшим из своих сыновей. Боромир не умеет ничего, кроме как держать меч и сражаться, он храбрый воин, он лучший из воинов Гондора и знает это, но разве это не несет ужас само по себе? Разве это не страшно, что лучшим сейчас считается тот, кто умеет воевать, а не тот, кто умеет слагать стихи и петь прекрасные песни о любви и бесстрашных сердцах?              Он думает, что был рожден, чтобы наблюдать, как его город угасает. Он был рожден, чтобы закрывать потускневшие глаза его сыновьям. В Боромире нет ничего, что не затронула бы война, и его сердце – ожесточенное пролитой кровью, множеством смертей тех, кто за ним шел, - говорит ему, что не будет больше песен, не будет больше великих героев.              Он думает об орке с золотыми глазами. Он не может выбросить его из головы. Он не может перестать вспоминать хриплый голос, больше похожий на гортанный рык, говорящий ему: «Ты хороший враг». Как враги могут быть хорошими и как орки могут говорить такое, если от их разума не осталось ничего, если они испуганные трусливые твари, боящиеся солнца и собственного господина?              Ему хочется спросить у Фарамира: «Ты прочел так много книг, что это может значить, братишка?»              Но Фарамир где-то там, в мертвом городе на реке, оплакивает погибших и празднует победу, тая в сердце печаль от отцовских слов.       

***

             Ульрик, старый стражник, когда-то бывший одним из лучших лучников Гондора, кривит губы в беззубой усмешке, когда Боромир выходит к воротам, ведя Адраго за собой. Морщинистое лицо, потерявшее любое очарование, кажется Боромиру почти незнакомым – он видит Ульрика слишком редко, большую часть времени тот проводит на нижнем ярусе, пропадая то среди шлюх, то среди таких же старых и немощных собутыльников. Это чудо, что ему все еще позволяют стоять на страже, и, хотя сам Боромир против этой идеи, остальным нравится перекинуться со стариком парочкой слов, пока тот стоит на воротах.              Когда-то Ульрик был великим воином. Когда Боромир только учился сражаться, он мечтал о том, чтобы однажды стоять бок о бок с этим мужчиной, чтобы хоть раз увидеть, насколько смертоносно его мастерство. Но к тому моменту, когда Боромир встал в строй, Ульрик уже получил свою последнюю травму – острое орочье копье подрезало ему сухожилия так, что ни один целитель не смог спасти ногу. Да и кто бы стал тратить деньги на дорогих лекарей ради обычного, пусть и чертовски хорошего, солдата.              К тому моменту, как Боромир стал военачальником, Ульрик уже ничем не был похож на величавого героя из его детства. Просто жалкий старик, имя которого забылось, как только он перестал приносить в Минас-Тирит победу и орочьи головы, его никто больше не приглашал в тронные залы, он никому не был нужен. Без денег в кармане, старый и несчастный, люди выбросили его на обочину и превратили в жалкое существо, к которому Боромир мог чувствовать лишь отвращение и жалость. Вот, что случается с героями, думает он, глядя, как заискивающе ухмыляется ему Ульрик, они либо умирают с честью, либо о них забывают. И не имеет значения, сколько голов ты принесешь.              - Куда едем, начальник? – из-за отсутствия зубов его речь довольно сложно разобрать, но Боромиру доводилось слышать и похуже. Другое дело, что ему нечего ответить – да и желания отвечать особо нет. Он пожимает плечами, радуясь тому факту, что его тело больше не стеснено сталью доспехов, и только коротко приказывает открыть ворота. В глазах Ульрика мелькает что-то, что совсем не похоже на пропитого до смерти человека, и Боромира начинает тошнить еще сильнее.              Наверное, в глубине души Ульрику хочется разговоров. Наверное, в пьяном угаре он вспоминает былые подвиги и как женщины мечтали о том, чтобы быть с ним, наверное, когда он смотрит на свое отражение, он видит не беспомощного старика, но молодого и сильного мужчину. Это грустно и неправильно, и Боромир надеется, что никогда не узнает этого чувства. Он надеется, что умрет раньше, успеет уйти до того, как его забудут, до того, как время и выпивка превратят его в этого самого человека со взглядом побитой собаки.              

***

             Путь в Ривенделл кажется бесконечным. Дни так похожи друг на друга, что сливаются в одну беспрерывную череду, и Боромир сбивается со счета. Он спит на камнях, на голой холодной земле, потом спит в неудобных кроватях в маленьких, разбросанных по тракту, тавернах. Ему снятся золотые глаза и острые лезвия, так что он раз за разом просыпается среди ночи и больше не может уснуть – он встает, собирает вещи и едет дальше. Адраго, уставший от долгого беспрерывного пути, несет его вдоль степей, вдоль равнин, покрытых золотистой травой так, что они похожи на море, вдоль рек и озер. Они хороший тандем – человек и конь, но Боромиру не хватает разговоров, песен и шуток, льющихся рекой в солдатских казармах.              Он не любит тишину. Тишина напоминает ему о смерти.              - Скоро мы будем в этом гребанном лесу, - обещает он то ли себе самому, то ли коню, без особого интереса рассматривающему жухлую траву под ногами. – Боги, я спятил. Я говорю с конем. Вот что делает одиночество, оно просто сводит меня с ума. Скоро я начну философствовать, как эльфы.              Интересно, все ли великие мудрецы прежде, чем написать свои мудрые книги, в которых Боромир не понимает ни слова, отправлялись в такое длинное путешествие? Говорили со звездами и лошадьми, потому что больше не с кем? Потому что если да, то скоро он сможет вернуться в Минас-Тирит и прочесть там каждую книгу, которую не смог до этого. Вот что делает долгий путь в одиночестве – он заставляет обычного человека превращаться в Фарамира.              Однажды Денетор привел его в библиотеку – огромные залы, заставленные тысячами книг, - и сказал: «Как мой наследник, ты должен прочесть каждую из них». Сейчас Боромир не уверен, прочитал ли его отец хоть одну сам, но тогда он просто захотел быть кем угодно, но только не наследником. Это Фарамир хорош с книгами, это Фарамир нашел спасение и утешение в пустых коридорах огромной библиотеки, разве это не делает его лучшим из них двоих? Боромиру хватило сил только на книги про битвы и героев древности.              Может, поэтому пока Фарамир мечтает о великом, Боромир мечтает о войне.              - Я становлюсь философом, - с отчаянием заявляет он, похлопывая коня по лоснящемуся боку. – Смотри-ка, к тому моменту, как мы доберемся до Ривенделла, я начну говорить на эльфийском.              Адраго не отвечает, как не отвечал до этого, потому что кони не умеют разговаривать. И слава богам, думает Боромир, пока я не слышу, как мой конь разговаривает со мной, я еще не до конца сошел с ума.              

***

             Это странно, но чем дальше он от дома, тем меньше он скучает по нему. Боромир думает, что это чертовски сильное облегчение: побыть ненадолго простым человеком, а не сыном Наместника, наследником своего отца. Он проезжает через руины древних городов, которые сравняло с землей еще не темная сила, но жестокое время, и останавливается на ночь в том, что, наверное, когда-то было башней. Сейчас это лишь груда камней, выложенная кругом, но все еще защищающая от ветра, так что он отпускает Адраго побродить вдоль их небольшой стоянки, не беспокоясь (Адраго умный конь, такие кони не делают глупостей и не срываются посреди ночи в лесную тьму). Несмотря на то, что все в этом забытом безымянном городе мертво, в нем нет ощущения смерти.              Может, это потому что камни здесь давно поросли мхом и травой, и все, что когда-либо напоминало о битвах, превратилось в прах.              Может, это потому что серые камни кажутся ему меньше похожими на скелет.              Он садится напротив обломков старой статуи, рассматривая съеденные временем каменные черты лица в ярком лунном свете. Боги, он так давно не видел столько звезд и столько света ночью, привыкший к вечным сумеркам, окружающим Минас-Тирит ночами. Это приятное изменение. Наверное, если бы тут был Фарамир, он бы бродил по руинам, с восторгом отзываясь о каждом маленьком камешке: «Смотри, брат, это же камни, по которыми ходили…», - и заваливал бы Боромира десятками неизвестных ему имен. Но Фарамира тут нет, а Боромир не такой поэтичный, чтобы восторгаться камням и обломкам.              Он, конечно, считает, что это восхитительно: находить что-то прекрасное даже в таких ничтожных вещах.              Он лежит на спине, вглядываясь в яркую россыпь звезд на темном ночном небе, и вслушивается в мягкий шелест листьев, подгоняемых ветром. В отличие от степей на границе Гондора, здесь все переполнено жизнью – он слышит, как шепчутся деревья, слышит, как бродят в лесной чаще звери, не рискующие подходить ближе к огню. Это похоже на детство, на те времена, когда он был еще маленьким мальчиком, имя которого не кричали на останках мертвого города. Те времена, когда не было орков с золотыми глазами, а его отец больше походил на того человека, которым Боромир хотел стать.              Но время идет, думает он с легкой привычной грустью. Время превращает его отца в жалкое подобие себя самого, и если никто не видит этого, что ж, это значит лишь, что люди Гондора слепы. Отец, которого он помнит, не давился жалостью к самому себе, отец, которого он помнит, не бросал тысячи жизней в топку ради города, в котором больше нет смысла.              У него мало хороших воспоминаний о детстве, на самом деле. Тех, что связаны с отцом, а не с братом, еще меньше. Может, у Боромира плохая память.              

***

             С гор идут черные тучи и в воздухе ощутимо пахнет грозой. Мелкая морось, начавшаяся еще часа два назад, размывает дорогу так, что Адраго пару раз оскальзывается, так что Боромир придерживает поводья. Ему все равно некуда спешить. Вокруг так много зелени, что на фоне темного неба она кажется еще ярче - он смотрит, как расстилается под ним бескрайнее море высокой травы, как рябь идет по ней, когда дует ветер. Это тот редкий момент, когда красота окружающего мира захватывает его так, что он перестает думать о крови и смерти. Бесконечные просторы, по которым Адраго несёт его, напоминают ему о далеком прошлом, когда мир казался ему таким огромным.              Ветер касается его кожи, гладит его, словно прохладной влажной ладонью, и он откидывает со лба прилипшие волосы, подставляя лицо очередному порыву. Холод, идущий с гор, чувствуется сильнее - но пока не до такой степени, чтобы замерзали пальцы в перчатках.              Впереди виден горизонт - тонкая полоса, соединяющая черноту неба с яркой зеленью лугов. Если обернуться назад, Белый Город не будет видно, не будет видно даже вершину горы, скрывающую за собой творение великих мастеров камня. Боромир далеко от дома. Он позволяет себе забыть ненадолго и берег Осгилиата, и белые мертвые башни, оскалившиеся пустыми проемами окон. В мертвых городах ему всегда кажется, словно кто-то следит за ним: темные провалы полуразрушенных зданий кажутся зловещими. Иногда он может чувствовать зловонное дыхание, исходящее из них. И даже в Минас-Тирите, в своих покоях, ощущение чужого взгляда никогда не покидает его. Пустые холодные коридоры, жизнь, замершая несколько сотен лет назад, все это заставляет его мечтать о моментах свободы и тишины.              Природа смертоносна. Он знает это. Но природа не скрывается, не следит за людьми из расщелин гор и отвесных утесов. То, что прячется в мертвых городах, не имеет к природе никакого отношения: оно создано огнем, сталью и кровью.              Оно преследует его во снах: всполохи яркого пламени в абсолютной тьме. Каждый раз он идет к ним, не чувствуя ног, похожий на мотылька, летящего к верной смерти, но не готового отвернуться. Они завораживают его, эти огни: чувство опасности будоражит сердце, заставляет кровь кипеть.              Он испытывает похожее чувство каждый раз, когда пускает Адраго галопом и все вокруг размывается от скорости.              Отец как-то сказал ему: "Ты создан для этого, сын мой", - но так и не уточнил, для чего именно. Сейчас Боромир думает, что он был создан для вечной битвы, для глухого ритма орочьих барабанов и звонких отчаянных песен идущих на смерть. Он не был создан для мира. Мир не был создан для него тоже, но это нормально: миры создаются не для сыновей Наместника. Будь его воля, конечно, он создал бы совсем другой мир, мир, в котором не будет войн, чтобы его брат никогда не сталкивался с этой отвратительной жестокостью. Он создал бы мир, в котором баллады пелись бы о любви, а не о смерти, чтобы его брат мог петь их с утра до ночи.              Но он всего лишь человек.              

***

             На двадцатый – двадцать первый? двадцать второй? – день пути, он слышит варгов. Сначала это отдаленный вой, не вызывающий у него опасений, потому что даже стая степных волков не нападет на человека, но когда Адраго, обычно не обращающий внимания на обычных зверей, начинает нервничать, тихо всхрапывая, он останавливается. Тормозит коня, заставляя его замереть в тени, отбрасываемой холмами, и прислушивается. Горы разносят волчий вой эхом так, что невозможно понять, с какой стороны и на каком расстоянии те находятся на самом деле.              Значит, самый короткий путь перекрыт, ему придется делать лишний крюк, чтобы обойти опасность по реке.              - Давай, мальчик, - шепчет он, пуская Адраго галопом, - нам не нужны неприятности.              К несчастью, неприятности, видимо, думают иначе. В тот момент, когда он отдаляется от холма на расстояние тридцати шагов, на вершину взбирается огромный пятнистый волк с приплюснутой мордой и громко – очень громко – воет, подавая знак своим сородичам. Орка, сидящего на спине животного, Боромир рассмотреть не может, но судя по тому, что тот как-то больно знакомо выпрямляется в седле, это не просто разведчик.              Он натягивает поводья так резко, что Адраго хрипит, становясь на дыбы, и стрела, нацеленная ему в голову, проходит впереди, не задев ни коня, ни наездника.              И боги, как его все это достало.              Он заставляет своего коня развернуться, не совсем уверенный в том, что собирается делать дальше, и кричит во все горло:              - Слушай сюда, мерзкая вонючая тварь! – судя по тому, что волк все еще остается на месте, а вышеупомянутая мерзкая вонючая тварь не тянется за новой стрелой, все не так плохо. Дело не в том, что Боромир не любит сражаться, Боромир просто чертовски устал от бегства, от этой бесконечной дороги и от Имладриса, до которого так и не добрался. И меньше всего ему хочется сейчас мучать и без того уставшего коня. Даже если для того, чтобы избежать этого, придется поговорить – покричать – на орка. Боромир обвиняет в этом того, с золотыми глазами, оставшегося лежать на причале и наверняка сброшенного в реку. – Твои волки быстры, но я все равно убью нескольких. Если ты думаешь, что можешь попасть в меня этой соломинкой, которую ты сейчас мечтаешь наложить на тетиву, ты сильно ошибаешься. Я, черт возьми, прикончу хотя бы нескольких волков, даже если это будет стоить мне жизни.              Фарамир рассказывал ему, что орки, ездящие верхом на варгах, отличаются от обычных орков. Что у них и волков такая же сильная связь, как у людей с их лошадьми – только в отличие от коней, волки умирают гораздо реже. Фарамир рассказывал, что в тех редких книгах, в которых орков пытались описать чуть больше чем словами «уродливое вонючее существо», говорилось о том, что орк выбирает себе одного варга на всю свою короткую отвратительную жизнь. И что если умирает волк, волчий наездник убивает себя, не в силах выносить разорванной связи.              Орк все еще не двигается. Слушает.              - Давай так, - ему хочется сказать «волчья падаль», но он прикусывает язык в самый последний момент: - Я уезжаю. Ты за мной не едешь. Волки счастливо живут дальше. Идет?              Ответом ему служит еще одна стрела – на этот раз прошедшая гораздо от цели. Видимо, у орков от злобы тоже могут трястись руки. Сразу после этого орк верещит, то ли подавая кому-то сигнал, то ли просто от бессилия, и его огромный волк срывается с места.              - Вот же падаль, - говорит он себе под нос, вытаскивая спрятанный за поясом стилет и оценивая стремительно сокращающееся расстояние. Орк не волнует его нисколько – сложно попасть в цель из лука, когда едешь на волке. Это не лошадь, идущая ровно даже в самом быстром своем темпе, когда волк бежит, он прижимается к земле всеми четырьмя лапами, прежде чем прыгнуть. Так что Боромира волнует только варг – если он промахнется, бросая нож, то все его путешествие закончится, даже толком не начавшись.              У этих тварей толстый череп, так что он будет бросать нож в горло.              Адраго под ним хрипит, роя копытом землю и наверняка мечтая оказаться где-нибудь совершенно в другом месте, но Боромир не собирается сбегать от боя. Не из-за глупости или желания прикончить очередного орка (в конце концов, он даже попытался поговорить, как будто эта тупая голова могла нормально соображать), но из-за одного простого факта – большие волки быстрее любой лошади. Даже такой быстрой, как Адраго.              Он надеется, что успеет убраться отсюда до того момента, как дружки этого орка переберутся на эту сторону холма.              В самый последний момент, когда орк меняет лук на короткий ятаган, а варг приподнимается на задних лапах, собираясь прыгнуть и вцепиться Адраго в шею, Боромир бросает нож. Он не так хорош в метании ножей, на самом-то деле, некоторые из его людей могут бросить нож на расстояние тридцати шагов – и тот все равно вонзится острием в центр мишени. Но между ним и волком нет тридцати шагов, между ними меньше шага, здесь не нужно высчитывать сопротивление ветра и то, куда двинется противник.              Так что нож вонзается прямо в незащищенное горло с тихим чавкающим звуком, и варг падает на землю, хрипя и скуля от боли, погребая под собой своего всадника.              Боромир спешивается, чтобы добить тварь под своими ногами (и это он не про волка), но не задерживается ни на мгновение – в любой момент из-за холмов могут появиться другие волки. И если с одним он вполне себе может справиться, то с огромной стаей – нет.              Нож он оставляет торчать в чужом горле, из которого уже не вырываются хрипы. Боромир прожил достаточно лет, чтобы знать, что волка лучше не трогать даже когда он кажется тебе мертвым. Он видел слишком много солдат, умерших от собственной самоуверенности.              Он умирать в ближайшее время не намеревается.              

***

             Когда они добираются до границ Имладриса – ровно в тот момент, когда Боромир уже отчаивается когда-либо увидеть этот гребанный лес и проклинает все свои решения, приведшие его к такому путешествию, - все, о чем он может мечтать, это сон. Просто долгий крепкий сон в нормальной постели, не наполненной клопами, без меча в ладони и без постоянных подъемов посреди ночи от раздавшегося слишком близко шелеста. Он мечтает о сне, когда Адраго несет его по узким лесным тропинкам, мечтает о сне, когда они останавливаются ненадолго, чтобы выпить воды и передохнуть, мечтает о сне, когда сумерки поднимаются над лесом, погружая его в темноту.              Впрочем, это первый раз за все время его пути, когда Боромир чувствует себя в относительной безопасности, так что он опускает голову, позволяя себе дремать, пока Адраго, все еще способный передвигаться, идет вперед. От самого Боромира в лесу мало толку – он понятия не имеет, где найти вход в спрятанный от человеческих глаз город, но его конем управляют песни, слышимые лишь ему одному. Эльфы знают, как заставить животное идти в нужном направлении, что ж, спасибо эльфам.              Он плохо помнит ночь – та прошла мимо него, то погруженного в неглубокую дрему, то бесцельно рассматривающего одинаковые на вид деревья и протоптанные тропы. Но на рассвете Адраго останавливается, словно дожидаясь, пока его человек позволит ему идти дальше, и когда Боромир поднимает голову, он видит перед собой то, что уже отчаялся увидеть.              Ворота.              Ну, это слабо похоже на ворота, на самом деле. Просто провал между двумя каменными столбами, обвитыми плющом, но для Боромира сейчас это самые красивые ворота в мире.              - Приехали, мальчик, - шепчет он своему коню, и тот медленно идет вперед.              В Ривенделл.              

НАСЛЕДНИК ИСИЛЬДУРА

      

      Первыми в Ривенделл приезжают эльфы из Лихолесья. Леголас кивает ему, не имея возможности отойти и поздороваться нормально, и Арагорн машет ему рукой в знак приветствия. Видеть знакомое лицо приятно и успокаивает: что бы ни поджидало их на тернистых тропах за пределами Ривенделла, что бы ни скалило свои зубы в тенях Мордора, все кажется проще, когда рядом есть кто-то, с кем он прошел много битв. Он доверит своему другу свою жизнь, если придется, и знает, что тот поступит также.              Следующими прибывают гномы. Ворчливые и опасливо поглядывающие по сторонам, они приносят в Ривенделл свое недоверие и шепчутся на своем языке, склонив головы друг к другу. Среди них есть хорошие бойцы, но единственное, что говорят о гномах в эльфийском народе, это то, что они скряги и жадны до сокровищ. Арагорн в эльфийско-гномьи разборки не лезет, предпочитая оставаться в стороне. В конце концов, у него самого нет никаких проблем ни с теми, ни с другими, и ему нечего добавить в их вечных перепалках.              Так что он остается в стороне, предпочитая проводить время с уставшим и еще более постаревшим, если такое вообще возможно, Гэндальфом, заваливающим его загадками и мудростью, для которой он слишком молод. Они проводят дни на одной из просторных веранд, откуда открывается вид на врата лесного города и на золотые кроны деревьев, скрывающие эльфийский народ от посторонних. Он вырос здесь, он знает каждую тропинку в этом лесу, но никогда в жизни ему не надоест наблюдать за этой величественной красотой.              - Ты ждешь его, - из-за дыма, вырывающегося изо рта, голос Гэндальфа звучит приглушенно. Волшебник не уточняет, кого именно, и это не требуется – из всех, кого созвали на Совет, не прибыл лишь один. Арагорн знает о нем немного. Он ненавидит свое призвание всем сердцем, ненавидит, что его кровь – особенная; ему не нужен Гондор, ему не нужен трон. Он следопыт, а не король.              Он убеждал себя в этом так долго, что сейчас в это сложно не верить.              Но это не значит, что ему неинтересно, как выглядят теперь люди Гондора. Он видел когда-то давно их Наместника, Денетора, когда еще скрывался под чужим именем, и в памяти его Наместник Гондора остался мелочным, слепым и жадным до власти человеком. Элронд сказал ему как-то: «Вот причина, почему ты должен принять эту корону. Правители Гондора измельчали, превратились в жалкое подобие прежнего величия. Они ведут свой род в бездну». Но говорят, что сыновья Наместника отличаются мужеством, говорят, что младший его сын обладает мягким и великодушным сердцем, а старший – упрямством воина и храбростью, с которой не сравнится никто из живущих.              Арагорн не знает, что из этого правда. В конце концов, люди склонны к сказкам и выдумкам, им нравится находить героев в тех, кто этого не заслуживает. Он вырос среди эльфов, воспитанный самим Элрондом и привыкший искать что-то большее, чем внешняя оболочка. Он видел много тех, кого считали героями, и видел, как они пали перед лицом страха, как легко их подкупали драгоценности.              - Ты видишь слишком много, мой друг, - вежливо улыбается он, и Гэндальф лишь качает головой. Волшебник загадочен, как и всегда, и Арагорн давно уже не пытается разгадать, что на этот раз таится в седой голове. Он не спрашивает, почему Гэндальф задержался, почему не встретил хоббитов там, где они условились, как не спрашивает и почему орлы принесли его в Ривенделл. Иногда лучше оставить свои вопросы при себе. Волшебник сам на них ответит, когда придет время, и ответит он вне зависимости от того, задаст ему кто-либо вопрос или нет.              Такова природа волшебников.              - Ожидание пришло к концу, Арагорн, - усмехается Гэндальф, и прежде чем он успевает пояснить, что именно имеет в виду (или он вообще не собирался пояснять), в воротах Ривенделла появляется всадник.              Почему-то сначала Арагорн обращает внимание на животное, а не на его хозяина. Это вороной конь, огромный и сильный, нетерпеливо бьющий хвостом по бокам и дрожащий от желания снова пуститься галопом. Таких коней сложно подчинить себе, они своевольны и свободолюбивы, но этот послушно остается на месте, когда всадник спрыгивает с него, удерживая в руке длинные поводья. Такому коню нужен сильный наездник, с сильной волей и храбрым сердцем.              Человек, ведущий коня за собой, высок и широкоплеч. На нем одежда Гондора с вышитым на кожаном нагруднике белым деревом, символом государства людей, но он не носит ни шлема, ни доспехов – лишь кольчугу, выглядывающую из-под алой рубахи. Светло-русые волосы его отброшены назад, остриженные чуть выше плеч, и в отросшей бороде видны седые не от возраста, но от горя пряди. У него открытое и честное лицо воина, не привыкшего к огромным эльфийским дворцам, ему непривычно и неудобно здесь. Это видно даже в том, как человек идет – неестественно прямо, не поворачивая головы, и челюсть его крепко сжата.              Арагорн не знает, чего ожидал от этого человека. Ему казалось в какой-то момент, что сын Наместника будет похож на своего отца – тот наверняка смотрел бы на все вокруг с презрением, приведя с собой в тайный город эльфов с десяток своих защитников. Но Боромир не похож на своего отца ни лицом, ни поведением, по крайней мере, прямо сейчас. Но он действительно похож на того, про кого говорили в тавернах пьяные менестрели, побывавшие в Минас-Тирите. Он похож на кого-то, кто прошел через много битв.              - Я должен встретить нашего гостя вместе с лордом Элрондом. – Гэндальф отставляет свою чашу с вином в сторону и поднимается, кряхтя, словно настоящий старик. Иногда волшебнику нравится играть в беспомощного старца, это словно поднимает ему настроение – притворяться немощным перед собственными друзьями.              Арагорн встречать гостя не идет. Он не лорд.              И вряд ли гость ему будет рад.              

***

             В следующий раз они встречаются ночью возле обломков Нарсила – в этом зале редко появляется кто-то, так что Арагорн проводит там все свое свободное время, когда хочет уединения. Ему не спится: все его мысли заняты Кольцом, охраняемым десятком эльфов, и он не может думать о чем-либо кроме приближающегося конца эпохи. Ривенделл, обычно наполненный по ночам пением своего народа, непривычно тих и кажется умирающим – это не так далеко от правды. Скоро весь народ эльфов покинет опустевший город и отправится в свое последние плавание, оставляя этот мир умирать.              Он не может сосредоточиться на книге в его руках.              Боромир еще не видит его, он застыл перед полотном, на котором изображен Исильдур, отрубающий Саурону палец, на котором держится кольцо. Все краски на полотне – серые, но кольцо изображено в ярком золоте, оно приманивает свой взгляд, словно вся картина построена лишь вокруг него. Арагорн знает это чувство, он видел это в тот момент, когда маленький хоббит, раненый моргульским клинком, держал это самое кольцо в своей ладони. Весь мир застыл в то мгновение, словно не существовало ничего, кроме Кольца, кроме его манящего золота и силы, которое оно несет в себе.              Но сын Наместника смотрит не на Кольцо. Он всматривается в бледное лицо Исильдура, только что спасшего весь людской род и обрекшего себя на погибель. Арагорну кажется, словно сын Гондора ищет в древнем герое себя – тот рассматривает полотно так внимательно, что не замечает присутствия в зале другого человека. Его широкие плечи опущены, он больше не держит себя так прямо, как когда знал, что за ним наблюдают. Боромир статный, но в тенях, лежащих на его лице, явственно читается усталость, которую он не пытается скрыть.              Путь из Гондора далек. Через земли, кишащие орками, сложно пройти в одиночку, но вот он здесь, стоит у полотна и рассматривает лицо Исильдура так, будто в нем скрыты ответы на все вопросы, которые сын Наместника когда-либо себе задавал.              Арагорн не доверяет этому человеку, но уважает его.              Видимо, Исильдур все так же молчит, как и раньше, и его нарисованное не самым умелым мастером лицо выражает всю ту же вселенскую тоску, раз Боромир выдыхает, распрямляя плечи, и отходит назад, прямо к постаменту с обломками Нарсила, лежащими на черном шелке. Приятно знать, что герой древности остается собой, хочется рассмеяться Арагорну, когда он вспоминает, как сам, еще совсем маленьким, рассматривал своего предка, надеясь, что тот даст ему хоть какой-то знак.              Арагорн предпочел бы в тот момент, чтобы Исильдур на мгновение ожил, повернул голову и сказал ему: «Элронд – просто эльфийский дурак. Ты не мой наследник. Не может быть, чтобы у моего наследника хватало мозгов всерьез говорить с картиной».              Но нарисованному Исильдуру, даже если бы он мог на мгновение ожить, было бы явно не до маленького глупого мальчика, испуганного будущим.              Когда он поднимает глаза вновь, Боромир смотрит прямо на него, немного удивленно и почему-то неловко, будто стыдясь, что его застали в момент, когда он снял свою маску уверенности и спокойствия. Рукоять Нарсила в его ладони выглядит неуместно.              

***

             Игра в безымянного следопыта заканчивается на следующее утро – ему хочется осадить Леголаса, дать ему знать, что бывают моменты, когда лучше промолчать, но он сдерживается и просто просит своего друга занять место. Совет похож на хаос – Элронд выходит из себя чаще обычного, гномы ссорятся с эльфами и наоборот, Гэндальф, судя по мрачному виду, вообще жалеет о том, что сюда приехал, а сын Наместника… Ну, сын Наместника ведет себя так, как ожидается от того, кто должен стать следующим Наместником Гондора. И, наверное, в нем хаоса больше, чем во всех остальных вместе взятых.              Итак, вот он, будущий Наместник Гондора, думает Арагорн. Он выглядит отдохнувшим, но глубокие тени, залегшие под зелеными глазами, отражают обратное. Ему неловко здесь, видимо, он и правда больше воин, чем политик. Арагорн умеет читать знаки, он не может не отметить, как сильно впиваются пальцы другого мужчины в каменные подлокотники, когда он думает, что никто не видит. Плечи сына Наместника напряжены даже когда он подается назад, позволяя себе опереться о спинку кресла.              Но сегодня Боромир смотрит только на Кольцо. Это правда, что никто из них не может оторвать от него взгляда, но что-то в том, как именно другой мужчина всматривается в лежащее на каменном постаменте Кольцо, заставляет Арагорна внутренне напрячься. Это похоже на то, как Боромир рассматривал Нарсил - с вожделением воина, мечтающего обладать совершенным оружием. Может, лорд Элронд, в конце концов, был прав - и люди действительно слабы перед тьмой. Может, они действительно легче поддаются обещаниям силы, как гномы подвержены своей жадности.              Он думает, не передалось ли ему самому проклятье Исильдура, не течет ли оно в его крови - сможет ли он сам, стоя над пропастью Роковой Горы, бросить Кольцо в лаву.              Оно будет обещать тебе многое, Эстель, говорит ему Элронд ночью накануне Совета. Оно будет шептать тебе ужасные вещи, показывать тебе то, что случится, если ты не возьмешь его. Но ты должен быть сильнее - и ты будешь сильнее. Кольцо подчиняется только врагу, оно никогда не подчинится человеку. Ты видел их у Заветри, не так ли? Черные всадники, обезличенные и потерявшие свою душу в погоне за силами, обещанными им противником. Тот, кто возьмет Кольцо, станет таким же, если будет достаточно силен, чтобы выдержать муки. Если же нет... Ты слышал рассказы мастера Бильбо?              Но мне есть, ради чего бороться, возражает ему Арагорн, сжимая во влажной от пота ладони Вечернюю Звезду. Я буду бороться. Ради людей. Он не говорит тогда, что будет бороться ради Арвен - потому что Арвен все равно уплывает. Может быть, это лучший исход для них обоих, но это все равно заставляет его сердце сжиматься от боли.              Но вот он, человек, часть его народа, часть тех, кто прозвал его королем вне зависимости от его собственных желаний, и этот человек смотрит на Кольцо так, словно мечтает взять его прямо сейчас. В его словах определенно есть логика – извращенная, конечно, и Арагорн знает, кто вложил эти мысли в голову гондорца, потому что он слышал речи его отца когда-то. И он может понять всю боль, которую несет в себе Боромир, потому что в каком-то смысле он прав – и это люди Гондора гибнут изо дня в день, чтобы остальные могли жить без страха. Не то чтобы бы это был чей-то выбор, и не то чтобы люди Гондора были готовы встать на защиту остальных рас и своих союзников, просто им повезло меньше.              Это жестоко, но это правда.              Арагорн ненавидит это и не может не уважать то, с каким отчаянием Боромир пытается доказать Совету, на котором так неловко себя чувствует, что Кольцо можно использовать. Он не поддерживает эту идею, конечно, нет, но не уважать – не может. Нужна большая смелость, чтобы стоять в круге тех, кто открыто считает тебя идиотом и простаком, и продолжать стоять на своем даже после небольшого шоу в исполнении Гэндальфа. Фокусы с Черным Наречием, конечно, заставляют Элронда скривиться, но эффект производят – все спорят друг с другом, но никто, кроме Боромира, - с Гэндальфом.              Арагорну претит то, как все собравшиеся обращаются с этим человеком, который, может, и не подходит для политики, но точно не глуп и не так прост.              Когда хаос достигает своего апогея – и половина присутствующих срывается на крик, он слышит, как маленький хоббит произносит то, что изменит будущее многих существ в этом мире.              Фродо говорит: «Я понесу его».              Все замолкают. Фродо не воин, он не пережил ни одной битвы, если не считать короткого боя у Амон-Сул, что вообще сложно назвать боем. Просто молодой парень, которому досталось больше, чем остальным, и который так храбро шел вперед, не оглядываясь на всадников, следовавших за ним по пятам. Он не умеет держать меч правильно, он не знает дороги – это самоубийство, и все вокруг прекрасно понимают это.              Арагорн не уверен, понимает ли это сам Фродо.              Ему не нужно принимать решение – он знает о том, что сделает все, чтобы уничтожить Кольцо, еще в момент, когда входит в зал. Поэтому, когда Гэндальф занимает свое место за спиной хоббита, сжимая его плечо и выглядя постаревшим еще на добрую сотню лет, Арагорн поднимается со своего кресла:              - Если своей жизнью или смертью я смогу защитить тебя… - Собственный голос отдается эхом в его ушах. Он всегда знал, что настанет этот момент. - …Я это сделаю.              Он клянется себе самому, что сделает все, чтобы помочь этому парню. Потому что кто-то должен, кто-то должен будет вести их вперед, кто-то должен будет расчищать им путь. Он сделает это. Его сердце говорит ему, что это правильный выбор.              Они занимают свои места по очереди – сначала он сам, становясь по правую руку от Гэндальфа, потом Леголас, никогда не отступавший перед лицом смерти, а за ним и Гимли, похоже, увлекшийся не столько идеей уничтожить Кольцо, сколько своим неожиданно вспыхнувшим соперничеством с эльфами. Арагорн не знает этого гнома так хорошо, так что судить не берется.              Остается только один.       - Если такова воля Совета… - Боромир звучит побежденно. Когда они на мгновение встречаются взглядом, в зеленых глазах не отражается ничего, кроме напускного спокойствия. Но когда гондорец выдыхает, делая паузу, Арагорн явственно видит вызов на чужом лице. Ему хочется сказать мужчине, что они здесь не для того, чтобы бороться, он не собирается отнимать у Боромира трон или его титул, заслуженный кровью и потом. Для него самого королевская кровь – проклятие, а не дар. - …Гондор позаботится о том, чтобы ее выполнили.              Он говорит «Гондор», а не «я». Это о многом говорит, на самом деле.              

***

             Он прощается с Арвен ночью. Ему хотелось бы уйти, избежав лишних слов и пустых надежд, но Арвен находит его – как и всегда находила. Она кажется ему невыносимо далекой сейчас, хотя между ними нет и шага, руки, которыми она обхватывает его ладони, холодны и белы. Арвен похожа на мечту, в которую ему никогда не стоило верить, и он любит ее так сильно, что боится позволить себе взглянуть в ее глаза. Он боится, что не сможет уйти, не сможет отпустить ее, если она посмотрит на него так, как смотрела всегда.              Но Арвен – смелая.              Арвен обещает ему, что останется, не взойдет ни на один корабль, сколько бы отец не уговаривал ее, и хотя это должно вселять в душу Арагорна радость, он чувствует лишь тоску. Он гладит ее черные волосы, касается холодной и белой словно мрамор кожи и думает лишь о том, что это их последняя встреча.              Когда она целует его, это похоже на прощание.              

***

             Первые несколько дней пути ничто не напоминает им об опасности и о том, куда действительно они собираются идти. Это больше похоже на дружеский поход в горы, чем Арагорн любил заниматься в далеком прошлом (но чем абсолютно точно не любили заниматься его друзья), хотя, наверное, «дружеский» слишком громкое слово. Их компания слишком разношерстная, чтобы сойти за друзей, и слишком напряженная, чтобы вообще казаться компанией. У них есть четыре хоббита, с которыми все более-менее понятно, есть Гэндальф, мрачнеющий с каждым днем и все чаще оглядывающийся назад, есть Гимли, на удивление неплохо уживающийся как с Арагорном, так и с Боромиром, но абсолютно невыносимый, стоит рядом появиться эльфу. Леголас, игнорирующий вообще всех, кроме Гэндальфа и самого Арагорна, еще кое-как вписывается в картину – эльфы всегда остаются эльфами. Но Боромир, сторонящийся Арагорна так, что в какие-то моменты это вызывает раздражение, в картину не вписывается никак.              Но да, первые несколько дней проходят относительно спокойно, если привыкнуть к тому, что гном вечно ругается с эльфом.              Но спокойствие рушится у всех на глазах, когда Гэндальф, во время очередного привала, объявляет:              - Пойдем через Ущелье Рохана.              - Путь через Гондор… - Боромир даже не успевает закончить фразу, когда старый маг обрушивается на него всем своим накопленным и не выплеснутым до этого раздражения:              - Я не пойду через Гондор даже если не останется другого пути, сын Наместника.              Боромир выглядит так, словно его предали, и все его лицо на мгновение искажается от боли (Арагорн хочет знать, что именно причинило ему такую боль, слова про Гондор или про Наместника), но не отступается:              - И что же ты будешь делать, когда не останется другого пути, Митрандир? Пойдешь по воздуху? Почему мы не можем пройти так, как я шел сюда?              - Потому что я не собираюсь нести Кольцо твоему отцу, Боромир, сын Денетора, - на этот раз Гэндальф говорит таким тоном, что ясно дает понять: разговор окончен. Но это один из тех разговоров, которые наносят сердцу раны, и Арагорн знает это, замечает это в том, как сильно ладони гондорца впиваются в ремни заплечного мешка, как тяжело он дышит, пытаясь совладать с гневом, хотя лицо его все так же выражает абсолютную невозмутимость. Гэндальф выжидает немного и повторяет, на этот раз куда спокойнее: - Мы идем через Ущелье Рохана.              Арагорн догоняет волшебника, когда они выступают в путь, и проходит немного времени, прежде чем он интересуется:              - Зачем?              Он учился у эльфов искусству речи, поэтому спрашивает не ожидаемое «почему», а «зачем», но Гэндальфу, видевшему куда больше, не до искусства:              - Я не поведу Фродо через Гондор.              - Я знаю, - склоняет голову Арагорн в уважении, потому что он никогда не спорит с одним из своих наставников. Он не сомневается в старике ни на секунду. – Но то, что ты сказал, было необязательным.              Гэндальф не выглядит убежденным, но все же качает головой:              - Возможно, ты прав. Но Боромир переживет причуды старика. Он же как-то пережил то, во что превратился его отец. -И это ново, ново слышать, сколько яда может вливаться в слова его наставника. – Денетор заморочил голову своему старшему сыну. И тот слишком любит его, чтобы прозреть и увидеть, кем его отец стал.              Это все еще было необязательно, думает Арагорн, но больше ничего не говорит. Нельзя обвинять человека в том, что он любит своего отца и свою страну, даже если своей любовью он обрекает самого себя на страшные муки. Нельзя бросать имя отца и его титул в качестве оскорбления. Это неправильно.              - Я никогда не стал бы сомневаться в нем, - вдруг произносит волшебник. – Он отличный воин и благородный человек, я не сомневаюсь в этом ни на секунду. Но Кольцо… Кольцо будет искать брешь в нашей защите. И этот человек отдал слишком многое, чтобы сохранить свою страну, потерял слишком многих. В нем много боли, а тьма – ее вечный союзник. Так что нет, я не сомневаюсь в его благородстве или в его чести, я сомневаюсь лишь в том, сколько он сможет продержаться, когда враг начнет мучить его изнутри.              Арагорн думает, что открытое недоверие – не совсем то, что поможет хоть кому-либо бороться с внутренними демонами, но вслух не говорит ничего, кроме обрывистого «я понял тебя», потому что в глазах Гэндальфа есть древняя застарелая боль, которой ему не понять, и такая же древняя мудрость. Иногда легко забыть, сколько лет ему на самом деле, когда он притворяется беспомощным стариком, но Гэндальф видит дальше, чем может увидеть даже эльф. И дело вовсе не в расстоянии.               Он слышит, как за его спиной Боромир говорит Гимли: «Не стоит переживать. Митрандир может задеть мою гордость, но не мое сердце».              Он не может отделаться от ощущения, что этого человека слишком часто предавали.              По скромному мнению Арагорна, в плане предательства даже один раз – слишком.              

ПЕРВЫЙ ИЗ УРУК-ХАЙ

      

      Снага, маленькие визгливые орки, вечно вертящиеся под ногами, - головная боль Луртца с самого момента его перерождения. Они трусливые глупые твари, шипящие ему вслед оскорбления и сразу же испуганно шугающиеся в сторону, стоит ему бросить на них взгляд; они не стоят ни минуты его времени. Но он – первый и пока что единственный из своего народа, и пока его братья не готовы встать рядом с ним, у него нет другого выбора, кроме как жить в окружении этих вонючих идиотов. Он терпит их, как терпит боль, текущую по его венам расплавленным огнем, он учится не обращать внимания на их мерзкие тонкие голоса и уродливые лица.              Он идеальное оружие. Его повелитель создал его таким, чтобы он нес в мир хаос и смерть под знаменем Белой Длани, а идеальное оружие не поднимается против своего хозяина. Саруман хочет, чтобы снага жили, даже если в их жизни Луртц не видит ни малейшего смысла, так что снага все еще воняют, все еще мерзко визгливо кричат и живут, действуя ему на нервы. К счастью, все они прекрасно знают, что живы лишь потому что Саруман так хочет, и достают Луртца несильно, хотя ему все еще хочется свернуть с десяток тощих шей, чтобы хоть на миг не слышать их визгов.              Он терпеливый орк. Он умеет ждать. Когда рядом с ним встанут тысячи его братьев, снага больше не будут иметь значения, как старое ржавое оружие, которое отправится в топку. Но пока он один – и это странное чувство, гложущее его черное сердце, хотя орки не должны чувствовать ничего похожего. Он не знает, как описать это чувство словами, потому что в Черном Наречии не существует таких слов, подходящих для первого из урук-хай, но в его голове оно отражается смутными образами. Оно приходит к нему во снах, хотя оркам не должно сниться снов, потому что сны – это удел людей, эльфов и гномов.              Во сне Луртц видит своих братьев. Он видит их лица, искаженные яростью битвы, слышит их голоса, слышит их смех и грубые шутки. Но когда Луртц просыпается, вокруг нет никого, кроме все тех же снага, и ему остается лишь дожидаться того момента, когда его братья будут готовы.              Он тренируется с самого утра до глубокой ночи. Урук-хай могут не спать долго, дольше, чем эльфы, потому что оружие не может называться идеальным, если половину своей жизни оно лежит в ножнах. В кузницах Изенгарда специально для него куют меч – он не дает ему имени, потому что у оружия, принадлежащему оружию, не может быть имени. Это было бы странно. Но меч хорош, хорошая сталь, сбалансированная и крепкая, он сможет пройти сквозь человеческую плоть, словно через масло.              Луртц может бежать с мечом в руке и с луком за спиной долго, очень долго. Ему не дают доспехи, потому что он создан для охоты, а не для штурма, и большая часть его тела остается открыта – так что он тренируется сражаться так, чтобы враг не получил возможности подойти на расстояние удара.              Луртц хороший лучник.              Он не даст своим врагам ни одного шанса.              - Опять ты, - маленький снага жалуется на него каждый раз, но этот орк один из тех, которому шею сворачивать не хочется. Он еще молод, совсем детеныш, и от него мало толку, так что те орки, что постарше, прогоняют его караулить стену. Луртц не знает его имени. Может, у маленького орка и нет имени. – Там солнце.              - Я не боюсь солнца, маленький орк.              Тот, кажется, не понимает:              - Как можно не бояться солнца? Оно жжется.              Луртц оставляет маленького смешного орка без ответа, молча дожидаясь, пока тот откроет ворота и выпустит его наконец на свободу. Изенгард большой город, но он все чаще похож на клетку. Луртц создан для погони, а не для того, чтобы вечность сидеть в темноте, прячась от солнечных лучей и слушая одни и те же глупые разговоры. Солнце причиняет ему боль так же, как и другим оркам, но перерождение – долгий процесс. Его учили терпеть любую боль, ему подарили огонь в его крови, который жжет вне зависимости от того, падают на него солнечные лучи или нет.              Урук-хай чувствуют боль всегда. Поэтому они не боятся боли.              Он подставляет лицо солнцу, позволяя себе расслабиться, прежде чем перейти с шага на легкий бег. На нем нет обуви – ботинки, которые ему выдали, неудобные и он не чувствует под ногами землю, когда бежит в них. Когда он бежит сейчас, он чувствует себя хищником, вышедшим на охоту, и все его тело горит от предвкушения, когда он ускоряется, пока трава и деревья вокруг него не сливаются в сплошной зеленый ряд. Луртц мечтает о моменте, когда его братья выйдут на охоту вместе с ним.              Он бежит, пока солнце не заходит за горизонт и небо не окрашивается в розовый.              

***

             - Эй ты, урук! Принимай новую игрушку.              Они произносят имя его народа так, словно это оскорбление, но на самом деле они лишь завидуют его силе и его бесстрашию. Так что Луртц не огрызается и не пытается раздавить чью-нибудь тупую голову, а просто подходит ближе к полыхающему в кузнице огню, когда один из мелких орков бросает ему в руки новенький лук. Это красивое оружие. Холодное и смертоносное, и оттого чертовски красивое. Орки не ценят красоты, но Луртц не простой орк, у него есть глаза, не обожженные солнцем, так что он знает, когда держит в руках нечто прекрасное.              Они дают ему стрелы. Оперение редкое и дерьмовое, как и все, что выходит из лап орков, так что он собирается поохотиться на ворон и поменять эти редкие перья на новые. Наконечники у стрел зазубренные и кривые, но выглядят прочными, так что он не жалуется.              - Почему этому уроду дают нормальное оружие, а мы возимся с этими древними ятаганами? – кричит кто-то ему вслед, и он отвечает, не поворачивая головы:              - Потому что я не орк. Я первый из урук-хай, - и имя его народа на этот раз звучит гордо. Даже если он и его единственный представитель. Это не имеет значения, ничто не будет иметь значения, когда под знаменем Белой Длани встанут десятки тысяч его братьев. Они станут великими, все будут склонять головы в страхе, когда кто-то произнесет название его народа.              На Черном Наречии нет песен. Луртц обещает себе придумать хоть одну. Просто чтобы они с братьями могли гордиться тем, кто они есть. Даже если эта песня будет самой нелепой и самой некрасивой из всех, что знавал мир. Он споет о славе, которая покроет их посмертно, об Изенгарде и белом маге, создавшем их идеальными, он споет об острых мечах и стрелах, пронзающих врагов. У Луртца плохо получается петь, он пробовал как-то, когда тренировался в лесу, и это, кажется, распугало всех птиц. Но может быть кто-то из его братьев сможет спеть эту песню так, что она прозвучит красиво и гордо, как и положено песне про его народ.              Они будут такими же известными, как орки Гундабада. Может быть, Луртц не переживет и первой своей битвы, но среди его братьев точно будет кто-то, кого смогут сравнить с великим Азогом, белым орком, собравшим под своими знаменами множество разных племен.              Но это мечты о будущем. Он не знает, позволено ли ему мечтать, но не спрашивает об этом у своего хозяина (наверное, в нем живет страх, что это запрещено и что он не идеальный урук, что он недостоин зваться командиром для своих братьев, раз в нем есть что-то настолько неидеальное как мечты).              Чтобы выйти из кузниц на поверхность, нужно пройти по шаткой кривой лестнице, и он успевает сделать всего один шаг, когда Баргот, наименее мерзкий из снага, останавливает его:              - Завтра ты увидишь своих. Несколько из них уже готовы.              Баргот удивительно вежливый для орка. Спокойный. Он высокий, почти как сам Луртц, и его лицо не так сильно похоже на змеиное. Иногда они разговаривают, когда Барготу поручают нести стражу у врат, а Луртц возвращается из леса. Он хорошо обращается со словами и не смеется над тем, что Луртц единственный из своего народа. Если так можно сказать, то он словно обращается к нему с уважением.              В конце концов, Баргот кузнец. Он знает, когда видит хорошее оружие.              - Спасибо, - голос не подводит его, но странное чувство, приходящее ему во снах, возвращается. Этой ночью он не сможет заснуть. Он будет думать о том, какие у его братьев лица. Зачем-то Луртц поворачивается, встречаясь взглядом с красными немигающими глазами кузнеца: - Какие… Какие они?              - Такие же красавчики, как и мы все, - хохочет тот, но, видимо, понимает, что Луртц хочет узнать. – Парень, я кузнец. Я делаю вам лучшие доспехи, а не пытаю твоих братьев. Знаю только, что одного из них будут звать Углук. Тупое имя, но выбирал не я.              Луртцу хочется перебить старого орка, сказать, что это неправильно – называть перерождение пытками, но в каком-то смысле он прав. Их истязают, пока они не теряют всю связь с прошлым, их мучают до тех пор, пока они не забывают свои имена и не склоняют колени перед своим истинным хозяином. Такова цена идеала, такова цена, чтобы стать частью рождающегося великого народа.              Углук.              Он повторяет про себя это имя. Оно некрасивое, но хорошо ложится на язык. Он может представить, как кричит это имя во время очередной охоты.              Баргот мудрый орк. Он склоняет голову, заканчивая:              - Если бы выбирал я, я бы назвал твоих братьев великими именами.              - Спасибо, - повторяет Луртц, не зная, что еще сказать. Он выбрал себе имя сам, это честь, данная ему как первому из тысяч. Но когда кузнец говорит, что выбрал бы для его братьев великие имена, он верит, потому что Баргот умен и ему нравится называть оружие красивыми именами. Он пытался убедить Луртца, что его меч называется Великий Пожиратель Душ.              Луртц думает, что Великий Пожиратель Душ – очень длинное и странное имя для меча.              

***

             Он впервые видит своих братьев рано утром, когда копошение орков под ногами становится совсем невыносимым и ему приходится спрятаться от этих вездесущих тварей куда подальше. Так что он спускается на самый нижний ярус, где живут хозяева волков, которых он уважает немного больше, чем остальных (немного больше, чем ничего, не то чтобы сильно много значит). Но волки спят, так что Луртц идет в глубь пещер, бездумно вертя в руке новенький изогнутый клинок, выигранный в какой-то пьяной игре у одного из снага.              И тогда он видит их.              Им стоит окунуться в реку, чтобы смыть с себя всю грязь пыточной, чтобы их тела приняли свой естественный облик. Их длинные волосы спутаны и их цвет невозможно разобрать из-за налипшей на них крови, но это не имеет значения: они стоят перед маленькими орками, скрестив руки на мускулистой груди, обнаженные и сильные. Луртц знает, что они растеряны, потому что он сам был растерян, когда стоял на их месте.              Он не знает, позволено ли ему говорить с ними, но решает игнорировать правила. Он не сможет устоять сейчас.              Самый высокий и крепкий урук чуть склоняет голову, когда Луртц останавливается напротив него.              - Меня зовут Луртц. Я ваш брат.              Он не знает, как говорить красиво. В конце концов, он всего лишь разновидность орка, если быть честным с самим собой, и любое существо в Средиземье знает, что орки не мастера слова. Но ему кажется, что это самое важное, что он мог бы сказать своим братьям, дать им знать, что они не одни. Ему хочется, чтобы они чувствовали его так же, как он чувствует их, чтобы они знали, как долго он ждал их и что этого стоило.              Снага не прекращают шептаться даже сейчас, но Луртца больше раздражают ни их слова, ни их голоса – он смотрит на совершенство в виде своих братьев, как гномы смотрят на мифрил в своих шахтах. Это странное сравнение, но единственное подходящее из всех, что приходят ему в голову. Он чувствует себя запутавшимся, разбитым и удивительно сильным одновременно, и он понятия не имеет, что делать дальше.              Урук перед ним медленно повторяет:              - Брат.              И это похоже на ощущение, возникающее после удачной охоты, после того момента, когда он перерезает жертве горло – так быстро, что та даже не успевает понять, что ее настигло. Ему хочется кричать во весь голос, и он делает это, он запрокидывает голову и рычит, не в силах сказать хоть что-либо, и его братья одобрительно бьют кулаками в грудь, пока последний отзвук не исчезает в пламени.