The Road of Grief
10 февраля 2021 г., 22:23
СЫН НАМЕСТНИКА
Они будут оплакивать Гэндальфа позже, когда вокруг не останется ничего, напоминающего опасность, они будут оплакивать его так, как оплакивали бы родного отца или брата, но позже. Пока они копят в себе боль, сдерживая слезы и пытаясь отвлечься от одной и той же картинки, засевшей в их головах (у Боромира это момент, когда Гэндальф разжимает пальцы), но не позволяют себе остановиться. Их темп выше обычного, они словно бегут от ужасов Мории - в конце концов, никому не хочется разговаривать или спать. Путь до Лориэна, курс на который взял Арагорн, в одночасье ставший лидером их осиротевшей группы, занимает от четырех дней обычным ходом. Что ж, если повезет, они пройдут его за три. Идти чертовски больно - при каждом шаге его ребра, принявшие на себя удар молота тролля, обещают вот-вот сломаться. Кожаный нагрудник - не мифрил - от таких ударов не защищает, и теперь лишь причиняет еще больше мучений, натирая и без того воспаленную кожу. Но у них нет времени останавливаться, так что Боромир идет вперёд, замыкая цепочку. Его ладонь прижимается к ребрам, и он идет слишком тяжело, но пока еще поддерживает темп, хотя каждое движение причиняет адскую боль. Но Боромир лишь сжимает зубы. Он сможет передохнуть под сенью золотых деревьев Лориэна, когда они доберутся до проклятого леса, а сейчас нет смысла останавливаться. Он терпел и гораздо худшую боль - попробуйте побегать по мертвым скалам Мордора с раздробленными костями плеча, после этого ушибленные ребра будут казаться маленькой царапиной. Очередной прыжок с камня на камень напоминает ему, что ушибленные ребра все же посерьёзнее, чем маленькая царапина. Небольшая речка, которую им нужно пересечь, к счастью, имеет что-то похожее на путь - если так можно назвать груду камней, разбросанных в случайном порядке. Боромир не горный козел, чтобы скакать по камням, но эту мысль он держит при себе, как и многие другие. Арагорн, притормозивший на другом берегу, дожидаясь, пока все безопасно перейдут реку, смотрит то ли на него, то ли на испытывающие похожие трудности Гимли. Последний прыжок оказывается неудачным: он приземляется на самый край камня и оскальзывается на влажной поверхности, заваливаясь назад. Тяжесть шита отводит его руку от ребер, и он стонет сквозь зубы, пытаясь не упасть спиной, когда Арагорн, моментально оказавшийся рядом, хватает его за воротник рубашки, силой вытаскивая на берег. Он падает на колени. Боль, пульсирующая в рёбрах, становится невыносимой и его тошнит от каждого вдоха, но он все равно пытается подняться. Сначала опираясь на локти, потом выпрямляя спину, потом... Твердая рука останавливает его. Когда он поднимает взгляд, голубые глаза Арагорна наполнены беспокойством: - Ты ранен? Боромир качает головой, не в силах ответить что-нибудь (для этого нужно разжать зубы, если он разожмет зубы, он закричит). Это говорит Арагорну все, что ему необходимо было знать, и он дает отмашку остальным, замершим в ожидании неподалеку: - Привал! Леголас, ты нужен мне здесь. Гимли, встань на стражу. Мэри, Пипин, посмотрите, есть ли рядом что-нибудь, что можно было использовать в качестве дров. А ты, - он обращает свой взгляд на задыхающегося от боли Боромира, - снимай рубашку. Боромир валится на землю, сворачиваясь так, чтобы прижать ладонь к ребрам и дышать реже, но рубашку и нагрудник все же снимает. Это сложно - кожаные доспехи Минас-Тирита держатся на десятке застежек, половина из которых находится слишком далеко от его ладони. Арагорн приходит ему на помощь, он просовывает руки Боромиру за спину, расстёгивая ремни, и помогает снять рубашку, когда тот с едва слышным стоном поднимает руки. И, вау, его бок больше похож на поле битвы - ребра с правой стороны покрыты пурпурным, синим и фиолетовым, словно кто-то щедро разбросал на его кожу брызги краски. - Как я мог этого не заметить? - спрашивает сам себя Арагорн, осторожно надавливая кончиками пальцев на травмированную кожу, и Боромир хочет сказать ему, что он не обязан замечать такие мелочи, но все еще не может сказать ни слова. - Конечно, ты ранен. Он ударил тебя молотом так, что ты потерял сознание. Я должен был обратить внимание. - Было не до того, - озвучивает мысли Боромира появившийся рядом Леголас, присаживаясь рядом с ними на колени. Впервые за все время их знакомства, он не выглядит высокомерным, его узкое красивое лицо омрачено печалью. Боромир издает глухой стон, надеясь, что это звучит так, словно это поддерживает идею Леголаса, но Арагорн только качает головой. - Надо проверить, не сломаны ли они. Я приложу ухо к твоей груди, мне нужно будет, чтобы ты дышал так глубоко, как только можешь. Я знаю, что это будет больно, но... - тут Боромиру удается закатить глаза, несмотря на не самые приятные ощущения, исходящие от ребер. В конце концов, он не ребенок, он знает, что будет больно. Впервые с момента выхода из пещер на лице Арагорна отражается слабое подобие улыбки: - Не кривись, я просто убеждаюсь, что ты в курсе, как это происходит. - Я думаю, он в курсе, как это происходит, - снова подает голос эльф, осторожно указывая пальцем на левую сторону его тела. Чертов всезнайка. - Видишь шрам? Думаю, у него уже были сломаны ребра, здесь кость проколола кожу. Ему хочется поинтересоваться, всех ли эльфов учать разговаривать в присутствии других людей так, словно их здесь нет, но Арагорн прикладывает ухо к его пульсируюшим ребрам. Во-первых, это больно, ему приходится дышать полной грудью, и каждый вдох заставляет его сжимать зубы крепче, а во-вторых... Это странное чувство, если отвлечься от боли. Последний раз, когда мужчина держал свою голову на его обнаженной груди, был очень давно. Это заставляет его сердце биться чаще. Арагорн осторожен - он поддерживает его, прижимая ладонью спину, но судя по облегчению на его лице ребра Боромира в порядке. Ну, в относительном порядке. Ему почему-то вспоминается смех Эомера: "Знаешь, сын Гондора, мне кажется, ты лезешь в самую гущу боя, чтобы получить новые раны только для того, чтобы потом Теодред сидел у твоей постели и заботился о тебе, как ты того заслуживаешь". Эомер был неправ в самой идее того, что Боромир будет сражаться ради того, чтобы кто-то любил его после, но да, это всегда было приятным дополнением. Дерьмо, боль превращает его в придурка, засевшего в собственной голове. - Все в порядке, - выносит наконец вердикт Арагорн, отстраняясь, но ладонь так и не убирает - просто переносит ее на участок над ушибом. У наследника Исильдура теплые и мозолистые руки. Боромиру хочется побиться обо что-нибудь лбом. - Я сделаю тебе повязку, это снимет боль. Он стонет на этот раз с благодарностью. Выходит даже что-то, отдаленное на "спасибо", и Леголас, следящий за действом, разворачивающимся на его глазах, неожиданно ему подмигивает. У эльфа нервный тик, решает Боромир, не собираясь вдаваться в подробности этого жеста, потому что как иначе эльф может выдавать что-то кроме высокомерия. Это грустно, если у их лучшего лучника (единственного лучника, напоминает он себе, вспоминая переломанный на части лук Арагорна) дергается глаз. Слава богу, Арагорн прогоняет эльфа куда подальше: - Ты знаешь, какие травы нужно искать? Леголас кивает, грациозным движением поднимаясь на ноги, и скрывается из виду, присоединяясь к роющимся в округе в поисках дров хоббитам. Следующие слова оказываются направлены на Боромира: - Ты бываешь слишком безрассудным, не так ли? Тебе стоило сказать, мы бы остановились раньше. Арагорн выглядит таким взволнованным, в его глазах столько печали и одиночества, а его ладонь слишком теплая и слишком легкая - Боромир не уверен, что может все это выдержать. Так что он позволяет своим векам опуститься, сосредотачиваясь на ощущении тепла прямо над очагом боли, и ему хочется, чтобы Арагорн спел одну из своих грустных эльфийских песен. Но он молчит, а Арагорн все же не умеет читать мысли.***
Арагорн говорит всем, что они отправятся вперед только на рассвете, так что вскоре начинают раздаваться привычные уже звуки лагеря - шуршание мешков, собираемых в кучу, лязг оружия, потрескивание костра. Боромир глаз не открывает, лежит, прислушиваясь к пульсации в районе ребер и прижимая наспех сооруженную из каких-то безымянных травок повязку, предварительно смоченную нагретой водой. То, что раньше было тупой болью, теперь больше похоже на то, будто его заживо съедает пламя - ушиб горит огнем. Ему хочется вновь потерять сознание и проснуться уже утром, когда боль спадет. - Ты вино будешь? Глаза приходится всё-таки открыть. Арагорн сидит рядом, замерев в настороженной позе, словно собака, охраняющая свое стадо овец. Ассоциация вызывает усмешку. Вот кто они, заблудшие овцы, потерявшие своего пастыря. На вопрос, откуда у них вино, он получает лишь многозначительный кивок в сторону поклажи Сэма - вопросы исчезают сами по себе. Арагорн протягивает ему крепкую походную флягу и смотрит внимательно, пока Боромир пьет. Взгляд кажется слишком пристальным, ему хочется попросить Арагорна отвернуться, но он лишь поднимает голову, встречая его: - Ты собираешься просидеть тут всю ночь? Ответом служит сухой смешок и более расслабленная поза: теперь Арагорн опирается на один локоть, позволяя остальному телу выпрямиться и лечь. Вино даёт ему в голову почти моментально - он слишком устал и ослаб от боли, чтобы сопротивляться. - Когда я был в гарнизоне Осгилиата, мы играли в игру - расскажи или выпей, - зачем-то говорит он, делая еще один глоток. Жидкость приятно жжет горло и погружает его тело в обманчиво легкое состояние. - Стоять на страже было скучно, а мы были дураками. Если бы я сейчас увидел подобное среди своих людей, я бы приказал их высечь. Он не знает, какого ответа ждёт и ждет ли вообще, но Арагорн усмехается, протягивая руку и забирая флягу себе. Их пальцы касаются на мгновение - и Боромир не знает, хочется ли ему отдернуть руку или, наоборот, задержаться подольше. - Что ж, думаю, я могу начать с вопроса, - рейнджер пожимает плечами. - Почему ты стоял в гарнизоне? Я имею в виду, ты сын Наместника. Тебя должны были сразу поставить во главе. С места в карьер - ужасный мужчина, решает Боромир, но на вопрос отвечает: - Хотел все сделать правильно. Я не могу заявиться к людям, жертвовавшим свои жизни на рубеже, и заставить их идти за мной и любить меня. Я должен был пройти через все, что прошли они. Он понимает, к чему был этот вопрос, только в тот момент, когда Арагорн произносит: - Вот почему я не могу быть королем для твоих людей, Боромир. Вот почему я всегда старался отгородить себя от своего происхождения. Какой из меня король? Смех да и только. Нет, думает Боромир с удивлением, как раз это и делает его хорошим королем. Возможно, гораздо более достойным правителем, чем его собственный отец, решения которого вызывают у Боромира лишь сомнения. Но он молчит: во-первых, он еще не решил, сможет ли когда-нибудь воспринимать Арагорна как короля, во-вторых, он понятия не имеет, как об этом говорить дальше. Это похоже на точку в разговоре. Так что он спрашивает другое: - Украшение на твоей шее. Его дала тебе та эльфийка, что провожала нас с лордом Элрондом? Арагорн выглядит так, словно решает: сделать глоток и признать, что некоторые вопросы слишком болезненны, или же ответить. Сомнение - не та вещь, которую можно часто увидеть на этом лице, так что Боромир мысленно поздравляет себя с успехом. Но в следующий момент рейнджер все же качает головой: - Да, его дочь. Арвен. Скоро она отплывет вместе со своим народом на другие берега, - его лицо омрачено тоской, но не тяжелой, не тоской, сопутствующей горю. Скорее, это похоже на тоску по прекрасному - когда он знает, что больше никогда ее не увидит, но это не связано со смертью. Ему хочется спросить, отплывает ли Арвен из-за того, что надежды больше нет, но вино еще не настолько развязало ему язык. - Это правда, что ты предпочитаешь общество мужчин? Ощущение похоже на тот самый удар молотом - вопрос выбивает из него воздух, и какое-то время Боромир молча рассматривает своего собеседника, чувствуя кислый привкус на языке. Он кажется себе неожиданно обнаженным перед этим пронизывающим взглядом голубых глаз, но забавен тот факт, что в его голове не возникает даже мысли о том, чтобы солгать или промолчать, выбирая выпивку. Он думает, что перед этим человеком у него не будет секретов. - Да. Боль, разрастающаяся в его груди, не имеет никакого отношения к травмированным ударом молота ребрам, но он игнорирует ее, как досадную помеху. Ему нечего стыдиться перед этим человеком, это не часть его народа и не его король - возможно, пока что, но сейчас это не имеет особого значения. Но на лице Арагорна нет ни ожидаемого отвращения, ни осуждения - ничего, он смотрит на Боромира все тем же задумчивым взглядом. Как будто Боромир не вскрывает перед ним нагноившуюся за несколько десятков лет рану. - Откуда ты узнал? - все же спрашивает он, и тот пожимает плечами: - Тебе сорок лет. Ты не женат. Когда Гимли рассказывал тебе про женщин, ты не выглядел заинтересованным даже самой идеей. И я слышал, как ты говорил о принце Рохана. Думаю, все просто сложилось в моей голове в общую картину. Боромиру кажется, будто их разговор похож на сражение, только вместо заточенных мечей они используют не менее острые слова. И пока он нападает, Арагорн лишь уходит в глухую защиту, оставляя его ни с чем. Боромир ненавидит слова - он управляется с ними куда хуже, чем мечом. Нет ничего удивительного, что он проигрывает раз за разом. Но даже когда он проигрывает, Арагорн все еще здесь, все еще ждёт его, все еще протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. Ты был бы хорошим королем, думает Боромир, не сопротивляясь больше собственным мыслям. И мне было бы жаль тебя, потому что тем, кто заседает в высоких дворцах, будет плевать на твою честность и на твое благородство. Они растопчут тебя, пока ты будешь пытаться спасти их. - Там, на Карадрасе, ты смотрел на меня так же, - печально говорит ему Арагорн. - Как будто я унизил тебя. - Я не думал, что ты пытался меня унизить, - поправляет его Боромир, потянувшись к вину. - Я не думал так тогда и не думаю сейчас. Ты благородный человек, Арагорн. - Но недостаточно благородный, чтобы ты видел во мне короля. - Я не могу видеть короля в том, кто сам себя им не видит, - защищается Боромир, подавляя желание протянуть руку и обхватить пальцами чужой подбородок, чтобы привлечь внимание. Чтобы убедиться, что каждое слово будет услышано. - Но когда мы все были слишком измучены горем, ты единственный встал, чтобы вести нас. Ты можешь никогда не стать моим королем, это неважно, но ты единственный, за кем я пойду. Я сын Наместника, военачальник Гондора, я тот, кто сядет на трон, если король не вернётся. И я пойду за тобой все равно. Арагорн не отвечает, но Боромир и не ждет ответаНАСЛЕДНИК ИСИЛЬДУРА
Они засыпают под одним плащом, прижимаясь друг другу, чтобы сохранить тепло, и в этом нет ничего необычного, думает Арагорн. Он делал так и раньше, в конце концов, он спал так с эльфами, спал так с людьми - когда холод усиливался до той степени, что кто-то мог и не проснуться на следующее утро. В этом нет ничего необычного, и все же, он не может отрицать, что этот раз не похож на все предыдущие. Во-первых, Боромир спит не так крепко, он постоянно ворочается, тревожа свои ушибленные ребра, и из-за этого дергаясь от боли. Его локоть все время пытается заехать Арагорну куда-нибудь побольнее, так что во избежание собственных и чужих травм ему приходится обнять чужое крепкое тело рукой, лишая возможности двигаться во сне. И это приводит к тому, что Арагорн называет "во-вторых": Боромир успокаивается, но теперь они лежат слишком близко друг к другу. Его светлый затылок буквально щекочет Арагорну ноздри - и это тоже не должно вызывать никаких ощущений, кроме желания отодвинуться, но почему-то вызывает. Это комфортно. Он давно не обнимал так никого, давно не держал никого в руках (он не может не думать, будет ли утром на лице Боромира это загнанное выражение). Сон не идет к нему. В бесполезных попытках заснуть он лишь прокручивает в голове события последних дней (лицо Гэндальфа, искаженное пониманием собственной смерти, пустоту внутри, дорожки слез на грязных щеках его спутников, падающего Боромира). Это плохие воспоминания, они заставляют его сердце сжиматься от боли. Он знает Гэндальфа всю свою жизнь, Гэндальф - его наставник. Теперь Гэндальфа больше нет, как нет и его ядовитого сарказма, нет мудрых слов, нет извечного запаха трубочного табака - ничего. Он должен вести остальных дальше. Но как? Арагорн отличный воин, но как, черт возьми, он сможет повести за собой остальных? Боромир в его объятиях тихо стонет от боли - Арагорн чуть приподнимает руку, стараясь не давить на ушиб, хотя теперь ему самому приходится держать руку в напряженном состоянии. Это не лучшая идея, чтобы поспать, но сейчас сон этого человека важнее - Арагорн слишком давно не видел, чтобы его соратник спал всю ночь. Ему это нужно. Мысли о Боромире приводят его совершенно к другим воспоминаниям: сегодняшний вечер. Он думает об открытом и взволнованном лице гондорца, когда тот отвечал на поставленный вопрос. Арагорн вырос среди эльфов, он забыл о том, что в Гондоре не любят тех, кто предпочитает женщинам мужчин. Если бы помнил - не спросил бы. Он уважает этого человека вне зависимости от того, любит ли тот мужчин или же женщин, это не имеет для него никакого значения - в плане уважения кого-то. Но почему-то это не дает ему покоя. Арагорн помнит Теодреда - он встречался с принцем Рохана пару раз, целую жизнь назад - и помнит белокурых длинноногих мальчиков, обнимающих его за шею. Боромир на них не похож, в Боромире, на первый взгляд, нет ничего мягкого или нежного. Но боги, его глаза - самый чистый цвет малахита, и он так улыбается, что на это невозможно перестать смотреть. Дерьмо. Он пытается думать об Арвен - о том, насколько она прекрасна, но правда в том, что Арагорн никогда не перестанет верить в то, что Арвен заслуживает большего. Он всего лишь человек. Он слаб, в нем течет ядовитая кровь Исильдура, отравляющая его тело и душу, а Арвен... Самое чистое создание в мире. Он старается не думать о ней слишком часто: мысли об Арвен привычны, он хранит воспоминания в сердце, он чувствует ее присутствие даже в самые холодные ночи. Но она уплывает. Она должна уплыть. Их любовь прекрасна, но в мире слишком много тьмы, чтобы их любовь могла остаться незапятнанной. Он не может думать о Мордоре и о том, скольких еще они потеряют на этой длинной дороге. Он не может не думать, потеряют ли они человека, лежащего сейчас в его объятиях, и почему-то эта мысль причиняет еще больше боли. Он уже потерял наставника, он не хочет терять еще и товарища. Он думает о Боромире. О том, сколько в этом человеке силе - не физической, хотя и той в нем предостаточно. Он думает о глубоких морщинах, прорезавших высокий лоб, и о том, скольких этот человек потерял где-то там, на границе Гондора. Он думает о том, каково это: раз за разом идти сражаться, зная, что новый день принесет лишь новые страдания, но все равно идти. Каково нести на себе груз ответственности за жизни людей, идущих за своим командиром. Боромир глухо стонет, пытаясь повернуться, и Арагорн чуть отодвигается назад, чтобы дать мужчине больше места. Теперь его лицо подставлено слабому лунному свету - и Арагорн не может не думать о том, напишет ли кто-нибудь песню про этого человека. Не ту песню, которую поют про битвы и смерть, про великие и жестокие эпохи и их героев, но грустную тихую песню про сына Гондора, чье сердце принадлежит лишь Белому Городу. Боромир из тех редких людей, что действительно любят свою страну и готовы отдать жизнь ради нее, а не ради славы и денег. Может быть, Арагорн тоже когда-нибудь полюбит Гондор так сильно. Это несложно - любить страну, когда слышишь такие речи от кого-то вроде Боромира. Это совсем не сложно: достаточно лишь прикрыть глаза и слушать, как он рассказывает об величественных статуях, о огромных белых стенах, озаренных солнцем, о стальных доспехах и зелени деревьев в саду. Что же мне делать, с тоской думает он, глядя на то, как едва трепещут удивительно длинные для мужчины ресницы, когда Боромир видит свой сон. Как мне дать тебе то, чего ты так жаждешь, как мне дать твоему городу мир и спокойную жизнь? Я бы отдал ради этого так много, но я не могу быть твоим королем. Это не просто нежелание. Арагорн думает, что его кровь не должна определять его место в жизни, но десятки тысяч людей твердят обратное. Короли должны быть с народом, а он с ним никогда не был, он никогда не хотел быть с народом - он никогда не хотел вести их за собой. Он никогда не хотел видеть, как они умирают из-за его решений. Наверное, в чем-то Боромир сильнее его. Грудь под его рукой вздымается равномерно и спокойно. Ощущение успокивает. Сон не приходит, но так он хотя бы проваливается в полудрему, не думая ни о чем, кроме чувства силы, дрожащей под его ладонью.***
У Боромира аристократичные пальцы: длинные, как у эльфа, и тонкие, как у женщины. Гондорец вообще человек противоречий, он сбивает Арагорна с толку - он переходит от своего мрачного состояния к весёлому смеху и обратно быстрее, чем летят назгулы. У него сильное тело, как и положено воину, но оно не покрыто горой мышц, он больше похож на мягкого юношу. Его уверенное лицо с резкими чертами контрастирует с яркой ухмылкой, когда смех отражается в зеленых глазах. И этого слишком много, чтобы понять. - Со мной что-то не так? - интересуется Боромир, заканчивая застегивать нагрудник и морщась от боли, и Арагорн только качает головой. С этим человеком слишком много не так, он не вписывается ни в одни рамки, он словно берет от всего по немногу. Он не похож ни на одного человека, которого Арагорн знает, он не похож на эльфов, с которыми Арагорн вырос. Он совершенно другой. На вопрос он не отвечает (как будто ему есть что ответить), так что вместо этого задаёт другой: - Боль не такая сильная? К счастью, Боромир не обращает на минутную заминку внимания, как и не обращает внимания на отсутствие ответа. Только пожимает плечами, закидывая за спину щит и перевязывая его спереди: - Нет, твои травы помогли. Смогу поддерживать темп, не волнуйся об этом. Я не собираюсь становиться обузой. - Ты не был обузой, - качает Арагорн головой, потому что это чистая правда. С серьезной травмой, причиняющей дикую боль при малейшем движении, Боромир бежал наравне с остальными и бежал бы дальше, если бы никто не заметил. Гордый военачальник Гондора не смог бы позволить себе затормозить остальных. Он бы умер в пути, но не остановился бы ни на мгновение, даже чтобы передохнуть. Арагорну стоило заметить это раньше. Он только-только принял на себя ответственность за группу - и не смог проследить даже за, казалось бы, очевидным ранением. Он же видел, с какой силой молот тролля обрушился на его соратника там, в мрачных подземельях Мории. Он должен был заметить раньше. Он должен был не только бежать впереди, но и присматривать за остальными, а не топить свое горе в попытке добраться до Лориэна раньше. Боромир усмехается ему, совсем не зло и даже как-то мягко. Его щеки поднимаются высоко вверх, образовывая тонкие глубокие морщинки под уголками глаз, когда его губы растягиваются в усмешке. На миг ему видны белые зубы и розовый язык, пробегающий по ним. Это не тот человек, вышедший с ними из Ривенделла, это не тот человек, поднявший Кольцо на Карадрасе. Тот человек был разбит и несчастен, совсем не похожий на того, кто мог бы стать следующим Наместником, но тот, что стоит прямо перед ним и улыбается ему вот так... Это глупые мысли. Глупые, потому что не несут в себе ничего, кроме лишних вопросов и лишних подробностей. Просто с каждым новым днем Арагорн смотрит на Боромира и видит больше. Иногда ему кажется, словно тот олицетворяет в себе весь этот мир - изменчивый, готовый к очередной битве, но все еще гордый, все еще стоящий на своем. Боромир не идеален, но и мир не идеален - и если Арвен кажется Арагорну всем светом в этом мире, как Саурон - всей тьмой, то Боромир охватывает собой все. В нем есть тьма. Для благородных целей он готов пожертвовать многим, но не это кажется Арагорну тьмой. Тьма пробирается в чужое сердце и отражается на лице в те моменты, когда в руках Боромира оказывается меч. Он знает таких воинов, вступающих в бой с жаждой крови, а не справедливости. Тьма кроется в его глазах каждый раз, когда он вонзает меч в чужое горло, и Арагорну кажется, словно именно это делает Боромира таким настоящим. Последним, как всегда, собирается Сэм: он долго бренчит посудой, пытаясь закрепить ее на мешке, потом точно так же долго допрашивает Фродо, поел ли тот. Арагорн не торопит его, просто останавливается чуть впереди остальной группы и следит краем глаза, дожидаясь, пока оба хоббита будут готовы. Буквально все члены их небольшой команды выглядят так, словно прошли через огонь и пламя (что, собственно, не так далеко от правды). Он смотрит на их уставшие опустошенные лица и пытается отогнать от себя мысли, что это частично и его вина. В конце концов, ему стоило сделать что-нибудь, сказать что-нибудь, показать им поддержку, даже если он сам чувствует себя точно так же. Им нужен Гэндальф. Всегда уверенный, всегда спокойный. Но Гэндальфа больше нет. Так что им приходится обходиться самим: Леголас занимает место в конце, чтобы присматривать за хоббитами, Гимли становится в середине, а Боромира Арагорн оставляет возле себя. Он обещает себе быть внимательнее и остановиться сразу же, если заметит, что дыхание того слишком затрудненное. Он собирается остановить всех, несмотря на то, как сильно они спешат, если Боромир не сможет выдерживать темп, не напрягаясь. Даже если Боромир первый оторвет ему за это голову.ВСАДНИК РОХАНА
- Теодред, о, мой принц, - протяжно стонет белокурый мальчик, обхватывая длинными тонкими ногами спину Теодреда, когда тот вбивается в него изо всех сил. Гибкий молоденький мальчик, слишком нежный, чтобы когда-либо взять в руки что-то, кроме пера, он стонет слишком громко и слишком открыто. - Пожалуйста, Теодред!.. Когда все заканчивается, и мальчик лежит на его груди, потный и расслабленный, Теодред не может перестать думать о прошлом. Боромир никогда не просил, как бы ему ни хотелось, он был слишком гордым для этого - он брал все, что хотел сам. Теодред никогда не мог отказать ему, даже если вслух не звучало ни единой просьбы. И это единственная причина, почему он отпустил сына Гондора десять лет назад: он видел тогда в ярких зеленых глазах тяжёлую усталость, причиной которой никогда не хотел стать. Он видел, как без слов Боромир умолял его одним взглядом: "Отпусти. Перестань делать мне больно". И не смог не отпустить после этого. Он гладит ладонью белые мягкие волосы мальчика, чье имя вспомнит только утром, и думает о всех тех ночах, что гладил так другого. Волосы Боромира никогда не были мягкими - его вихрастый затылок колол его ладонь каждый раз, когда Теодред касался его. Ему нравилось заправлять отросшие пряди за ухо, наблюдая, как краснеет тонкая кожа, когда он касается ее кончиками пальцев. И то, как Боромир, казалось, забывал о том, кто он, толкая его на кровать и садясь сверху. В нем не было ничего от гибких тоненьких мальчиков, его кожа была слишком грубой, его тело было усеяно шрамами, а подбородок то колол щетиной, то мягко касался отрастающей бородой. Десять лет. Теодред выдыхает, перекладывая сонного мальчика на кровать, и встает, позволяя холодному ветру обдувать его разгоряченное тело. Десять лет, а он все еще вспоминает его каждый день. В воспоминаниях нет сожаления - ни о том, как все было, ни о том, как все закончилось. Наверное, они оба всегда знали, что рано или поздно наступит момент, когда им придется отступить назад, чтобы не потерять хотя бы дружбу. Время меняет их лица. Теодред обзаводится парой едва заметных шрамов, лоб Боромира прорезают глубокие морщины - он не может не думать о том, что изменится к следующей их встрече. Время убивает всякий намек на счастье в глазах его бывшего любовника, но даже это не убирает из них ни того огня, полыхающего с прежней силой, ни мягкой насмешки. Боромир не идеален - в конце концов, он из Гондора, одно это уже делает его неидеальным. Он вспыльчивый, и, хотя Теодреду нравится эта конкретная черта его характера, это тоже вряд ли делает его идеальным. Боромир вспыхивает так моментально, словно хворост, положенный слишком близко к огню, он взрывается, словно колдовские порошки харадримов с Юга. И, когда он взрывается, о, боги, какой это фейерверк - Теодред может наблюдать за этим вечно. Боромир никогда не кричит, это ниже его достоинства, но презрение, отвращение и гнев на его красивом лице превращают его в одного из великих созданий древности. Он похож на бога, он кажется Теодреду грознее Саурона, словно один из потомков Моргота стоит перед ним.***
Орков много, и они кидаются на Теодреда с обезумевшими криками, уже не пытаясь контролировать свои удары и двигаясь так беспорядочно, что это становится невозможно предсказать. Так что он натягивает поводья, заставляя Брего встать на дыбы, и молодой конь, совсем недавно бывший еще жеребенком, мощными ударами копыт разносит чужие хлипкие головы. Это заставляет тварей попятиться - они оглядываются друг на друга, словно решая, кто умрет первым в очередной бесплодной попытке сбить человека с лошади. - Эомер! - кричит он, воспользовавшись секундной заминкой, и его кузен, только что снесший очередному орку голову, поворачивает голову. Его золотой шлем забрызган черной кровью, и капли ее стекают с лошадиной головы, украшающей шлем, прямо на его усы. - Мы не сможем их сдержать, надо отступить! Их атака захлебывается - то, что казалось легкой победой, превращается в тяжелое поражение: после удара конницы оркам удалось перегруппироваться и выстроиться в какое-то подобие построения. Но что хуже всего, им удалось встрять между рохирримами, разделить ровный строй так, что всадникам, значительно поредевшим в числе, пришлось сражаться в одиночку. Но они еще могут отступить. Не все переживут это бегство, но Теодред лучше спасет десяток своих людей, чем потеряет абсолютно всех в жалкой попытке победить. Он гордый, он сын великого короля Рохана, но он знает цену своей гордости и знает, когда нужно отступать. Он принимает решение в тот самый момент, когда особо удачливая тварь задевает своим копьём шею его двоюродного брата, вспарывая кожу до крови. Эомер кричит от ярости, одним точным ударом своего серпа отправляя орка в небытие, но дальше ему приходится выпустить поводья из одной руки, чтобы зажать пальцами хлынувшую из раны кровь. Ну уж нет, Теодред не собирается терять своего брата. - Отступаем! - кричит он что есть силы, не прекращая размахивать мечом перед лицами визжащих мордорскихотродий, и всадники начинают разворачиваться, чтобы вырваться из окружения. Это сложно - орки стоят стеной, а коням, чтобы сбить их грудью, нужен достаточно большой разгон, которого не набрать в таком узком пространстве. Орочьи лучники, успевшие отойти во время первой атаки за спины своих сородичей, поливают их стрелами, особо не заботясь о том, что убивают и своих. Одна стрела на излете врезается в его нагрудник с громким звоном, но оставляет лишь едва заметную царапину на черной стали. Он вырывает свободной рукой из лап зазевавшегося орка копьё и бросает его в тварь, уже успевшую наложить новую стрелу на тетиву. Копье пронзает грудь орка насквозь, а сила удара заставляет его отлететь назад, прежде чем на этом же копье и повиснуть. Солнце светит ему в глаза, но, когда он на мгновение поднимает голову, пытаясь оценить, сколько его людей остается в самом сердце боя, он замирает. Это странно. Как он мог не слышать этого раньше: равномерный тяжелый топот копыт конницы, закованной в латы. Приграничный патруль Гондора - они появляются из узкого прохода в скалах, пуская лошадей нестись кругом, чтобы взять орков в кольцо. Боги, Теодред никогда раньше не был настолько рад видеть соседей. Орки, видимо, осознавшие происходящее в тот же самый миг, что и Теодред, забывают про добивание роханских воинов и начинают суматошно метаться под ногами, пытаясь перестроиться вновь. Но тяжелая конница, взявшая разгон, практически непобедима - может быть, диковинные чудовища из сказок об Исильдуре и Гиль-Галаде были бы способны выдержать такой удар, но точно не хлипкие копья орков, выстроившихся в неровную цепочку. Гондорские кони быстры - не так, как роханские, на них слишком много тяжёлой брони, чтобы они могли взять такой разбег - но достаточно, чтобы окружить ряды орков, ощетинившихся копьями и стрелами, за считанные мгновения. Пользуясь тем, что внимание тварей полностью отвлечено их союзниками, Теодред вскидывает меч, а потом направляет его карающим жестом на орочьи спины. Бой длится еще пару минут - гондорские всадники, остановившиеся вторым кольцом, сразу за своими щитами, поливают орков стрелами настолько плотно, что лишь нескольким удается выстоять. Теодред с удовлетворением вонзает лезвие в шею одного такого счастливчика, прежде чем наконец выдохнуть и выпрямиться в седле, выискивая взглядом в залитых солнцем латниках Гондора того, кого должен отблагодарить. Тот находится почти сразу. В отличие от остальных, он не носит шлема, а на плечах его покоится длинный плащ из черного бархата. Гондорец двигает бедрами, заставляя своего огромного вороного коня двинуться по направлению к замершим роханским всадникам, и Теодред никак не может перестать смотреть на его лицо. Это очень красивый мужчина, а Теодред не может устоять перед красивыми мужчинами. У него светлые волосы, заправленные за уши, и несколько растрёпанных прядей спадают на лоб, остриженные чуть выше бровей. Прямой нос, который так любят изображать при создании скульптур древних королей и богов, густые брови вразлет, зеленые глаза, искрящиеся смехом, и вдобавок ко всему этому - абсолютно дикая, мальчишеская улыбка. Гондорский всадник смотрит на него с любопытством, когда останавливает коня так, что они могут коснуться друг друга рукой. Теодред склоняет голову в уважении: - Благодарю за помощь, сын Гондора! Тот усмехается, и его язык проходится по губам, смачивая их слюной, в дразнящем провоцирующем жесте: - С каких пор сыны Рохана охотятся на орков так близко к нашим границам? Он определенно нравится Теодреду: то, как он держит себя в седле, его голос, низкий и уверенный, его лицо и его руки, удерживающие тяжёлый длинный меч так, словно тот ничего не весит. В конце концов, Теодреду нравятся гордые упрямцы. - С тех пор, как сыны Гондора пропускают через наши границы отряды орков, - отвечает он, и светловолосый чуть наклоняет голову вбок, словно оценивая его. - Я Теодред, сын Теодена, короля Рохана. Как мне называть тебя? Гондорец прикусывает кончик языка, все ещё ухмыляясь от уха до уха: - Что за приятная встреча, сын короля. Можешь называть меня Боромир. И да, это определенно все объясняет - и непоколебимую уверенность, с которой этот мужчина смотрит, и дорогой плащ, и ничем не прикрытое нахальство - здоровое нахальство юноши, а не высокомерие, которое Теодред терпеть не может. Он знает лишь одного Боромира, так часто упоминаемого в залах Вестфолда: сына Наместника, за свою короткую жизнь успевшего стать всеобщим гондорским любимцем. - Я рад знакомству, сын Наместника, - улыбается он в ответ. - И хочу еще раз отблагодарить вас за помощь. - Мне достаточно было и первой твоей благодарности, принц Рохана, - насмешка сходит с чужого лица, сменяясь серьёзностью, и Боромир протягивает ему руку, предварительно сняв перчатку. Ладонь Теодреда охватывает его локоть, когда они касаются друг друга, и гондорец вскидывает подбородок, вновь улыбаясь: - Думаю, нам стоит как-нибудь поохотиться на орков вместе. О, думает Теодред, разглядывая чужие узкие губы, ты даже не представляешь себе, сын Гондора, как я этого жду.***
Это случается в Вестфолде, когда Боромир приезжает к ним в качестве сопровождения какого-то знатного человека, на которого Теодред не обращает никакого внимания. Они сидят на деревянной крыше дворца, допивая остатки крепкого рома, привезенного делегацией Гондора прямо из Минас-Тирита, и разговаривают ни о чем. Это похоже на то, будто они говорят слова, которые даже не могут связать в предложение, и дело не в алкоголе, приятным теплом греющем желудок, а в том, что их мысли заняты совсем другим. Теодред знает, чего хочет. Он сын Рохана, не сдержанный в своих желаниях, но Боромир выкован из совершенно другой стали. Насмешливый и уверенный в себе, он словно надевает на себя маску каменного безразличия каждый раз, когда кто-то из лордов проходит мимо - и это служит Теодреду напоминанием, что в Гондоре другие законы. Но Боромир все еще сидит здесь, с ним, и его бедро касается бедра Теодреда, и их лица так близко. - Я знаю, чего ты хочешь, - шепчет ему Боромир, словно боясь, что кто-то услышит их. Знатные лорды давно разошлись по своим покоям и спят, а стражник, замеревший внизу, вряд ли будет болтать лишнее. - И я не могу тебе этого дать. Он смелый, этот гондорский воин, думает Теодред, с восхищением разглядывая острую линию челюсти и высокий лоб. Другой на его месте побоялся бы даже заговорить об этом. - Разве ты не хочешь этого, Боромир? - шепчет он в ответ и мысленно хочет поздравить самого себя с победой: яркая алая краска покрывает загорелые щеки. Сын Наместника явно смущен, но при этом так и не опускает взгляда, все ещё смотрит ему прямо в глаза, сильный и чертовски красивый. - Или ты боишься своих желаний? - Я ничего не боюсь, - в зеленых глазах вспыхивает вызов, но несмотря на яркое начало, Боромир замирает словно в нерешительности. Он напоминает ТеодредуБрего, когда тот еще был жеребенком: дикий и вспыльчивый, но не умеющий контролировать себя. Он о сравнении молчит: наверное, будущему Наместнику Гондора будет не очень приятно слышать, что его сравнили с конем. Боромир повторяет еще раз, уже тише: - Я ничего не боюсь... Зеленые глаза мечутся по его лицу - кажется, словно Боромир хочет охватить взглядом его всего, - но задерживаются на губах, и тогда Теодред проклинает все и вся, осторожно укладывая ладонь на чужую шею сзади. Он не давит, просто позволяет вздрогнувшему на мгновение гондорцу привыкнуть, играется с отросшими за время, что они не виделись, волосами. - Я не собираюсь принуждать тебя к чему-либо, к чему ты не готов... - Как будто ты мог бы!.. - взрывается смехом Боромир, перебивая его и подаваясь вперед, наклоняя голову так, чтобы дать пальцам Теодреда больше пространства для маневра. Действительно как жеребенок. Ладонь Теодреда натыкается на старый шрам прямо над плечом - он проводит по нему самыми кончиками пальцев, не сводя с прикрытых веками глаз Боромира взгляда. Тот выдыхает - протяжно и шумно, а потом подается вперед так быстро, словно боится передумать, и целует Теодреда в губы - неумело, но настойчиво. А потом замирает, осознав. Теодред целует его в ответ, заставляя чужие губы раскрыться и впустить его язык, оглаживает ладонью крепкую мускулистую спину, другой обхватив острый подбородок, не позволяя сбежать. Он думал, что это будет похоже на битву, сражение за то, кто сильнее, что Боромир будет пытаться доказать ему что-то, но тот сдается его прикосновениям так, словно ждал этого все время. Для воина, прошедшего через столько битв, он удивительно мягкий - испуганный происходящим и нервничающий, но мягкий, позволяющий Теодреду вести его за собой. И боги, это слишком, это слишком много для Теодреда, ожидавшего схватки. Он тянет Боромира вниз, закидывая на него ногу и прижимая к деревянному настилу, и в момент, когда они отрываются друг от друга, он видит в зеленых глазах что-то, чертовски похожее на слезы. Он думает, что сын Наместника мечтает о том, чтобы быть любимым. Но не говорит вслух. Боромир отзывчивый - он выгибается под ним, стоит ладони Теодреда пройтись по его груди, а потом сразу же пытается выползти из-под него, убраться куда подальше, и Теодред нажимает сильнее, останавливая его: - В любви нет ничего плохого, сын Гондора. Тот звучит обреченно: - Это не любовь. Это позор. Теодред смеется, тихо и грустно, потому что ему, выросшему в свободе Рохана, никогда не понять этих мрачных людей. Наверное, такова цена за близость к врагу, они ожесточили собственные сердца и убивают весь смысл любви, не позволяя ей вырасти. - Разве ты думаешь, что я - позор своего рода, Боромир? Или, может быть, ты думаешь, что это мой коварный план - унизить тебя? Так ты обо мне думаешь? И если нет, почему ты позволяешь себе думать так про себя? Почему ты позволяешь идиотам, придумавшим бесполезные правила, командовать твоим сердцем? Боромир выглядит глубоко несчастным - в какой-то момент он ловит себя на мысли, что, может, лучше дать ему уйти, оправиться от пережитого, но Теодред знает и другое. Он знает, что желание, так тщательно этим человеком скрываемое, никуда не денется, оно будет глодать его изнутри, пока не убьет эту красивую улыбку, пока огонь в этих глазах не потухнет, а вся страсть не исчезнет. Законы могут диктовать что угодно, но они не могут приказать человеческому сердцу. Эомер сказал ему недавно, когда они обсуждали планы на будущее и возможную вылазку вместе с гондорцами за очередным отрядом орков: "Будь осторожен, брат. Я знаю, как ты на него смотришь, я вижу и то, как он смотрит на тебя. Но еще я знаю людей Гондора, знаю, как они относятся к мужчинам, похожим на тебя. Будь осторожен". Он думал тогда, что Эомер имел в виду его самого, но теперь думает, что Эомер говорил совсем о другом человеке. И он будет осторожен. Он не позволит тьме, захватившей Гондор, захватить сердце этого человека. - Я не сделаю тебе больно, - обещает он, касаясь губами чужих влажных губ. - Я клянусь своей жизнью, что не сделаю тебе больно. Я просто хочу показать тебе, как это бывает, когда ты не боишься. - Я ничего не боюсь, - повторяет Боромир едва слышно, и это совсем не похоже на правду. - Но что будет дальше? Я вернусь в Гондор - и мне придется помнить о том, что было, нести это с собой всю мою жизнь. Как я буду жить дальше, Теодред, если буду помнить о том, что однажды смог почувствовать это? Как я буду жить, зная, что мне было позволено чувствовать это лишь однажды? - Позволь мне показать тебе, что это того стоит. Боромир сдается - это видно в его опустившейся челюсти, в его глазах, в том, как расслабляется его напряжённое тело. Не верит словам, но сдается, потому что в нем все еще есть огонь, он бросается в очередную битву - на этот раз с самим собой - сломя голову. Под белой свежей рубашкой его тело оказывается не таким, каким Теодред себе его представлял - ему почему-то казалось, что сын Наместника будет похож на гору мышц, но Боромир удивительно худощав. Он поджарый, и Теодред совершенно точно может потерять рассудок от того, как под рельефной широкой грудной клеткой, тяжело вздымающейся при вдохе, напрягается крепкий живот. Он целует длинные белые шрамы, осторожно касается пальцами свежих - бугристых и еще воспаленных, скользит губами по подставленной шее. Боромир дышит так тяжело, словно в любой момент собирается задохнуться. Теодред любит его так, как не любил ни одного мужчину до этого - он кажется самому себе непривычно нежным, но это чувствуется правильным. Он не позволяет самому себе получать никакого удовольствия, только то, что он может увидеть глазами, и этого достаточно - достаточно, когда Боромир выгибается, запрокидывая голову, когда ладонь Теодреда развязывает его кожаный пояс и одним точным движением скользит ниже. Когда все заканчивается, он сжимает зубы и быстро доводит себя до финала, а потом, чувствуя себя не готовым к тому, чтобы встать, ложится на спину рядом с непривычно тихим Боромиром. - Ты был прав. Это... Это стоит всего.***
Момент, который Теодред будет вспоминать перед смертью, дрожит, словно рябь по воде, в его сознании: Боромир, остригший свои золотые кудри, упирается лбом в его плечо и едва слышно дышит. Они обнажены - как внешне, так и внутреннее; и у самого Теодреда на глазах слезы. Он держит Боромира так, как никогда не держал раньше и никогда больше держать не будет, он прижимает его обеими руками, вжимает его в себя. Ему недостаточно этого, ему хочется слиться с ним воедино, хочется стать его частью, поглотить его всего - и это странное пугающее желание накрывает его с головой. Пальцы его, запутанные в коротких прядях, ласкают чужой затылок, и Боромир лишь прячет свое лицо на его груди, не позволяя взглянуть. Боромир - его солнце. Его шторм. Боромиру принадлежат все солнечные и все темные дни, видеть Боромира словно видеть, как из-за черных туч Мордора выходит солнце. В своих черных одеждах, самоуверенный и вспыльчивый, он не гладит сердце Теодреда нежно, он обжигает его, как горят леса от жары. Но сейчас... Сейчас они не дети королей. Это единственный раз, когда они могут забыться, потому что другого раза уже не будет. Этот - первый и последний. Но осознание этого не причиняет боли. Так и должно быть, думает Теодред, перебирая пальцами золотые пряди, между ними никогда не будет боли. Тоска, печаль, разлука - да. Но не боль. Он скорее подставится под орочьи ятаганы, чем позволит хоть кому-нибудь причинить боль этому мужчине - не сейчас, когда тот кажется таким ранимым. Боромир смертоносен большую часть времени, он входит в королевские покои с наглой усмешкой, словно это его дом, он бросается вперед в битву, как будто рожден для этого. Но вся жестокость, все горе, переполняющие его, не отменяют того, насколько у него огромное сердце. Оно полно печали, и Теодреду хочется взять это сердце в ладони, спрятать к себе поближе, чтобы никто не нашел, никто не разбил. - Когда я увидел тебя впервые, я подумал: вот он, золотой сын Гондора, - шепчет он, закрывая глаза, хотя слова необязательны. Но ему нужно сказать. - Я видел тебя таким, каким ты был для всех. А потом ты подарил мне великий дар, Боромир, ты позволил мне увидеть тебя полностью. Он не говорит "настоящим", потому что тот Боромир, в крови и с гневом глазах, - тоже его Боромир. Точно так же, как и тот, что прячет сейчас голову на его груди и дышит так тихо, что тепло его рта почти не тревожит кожу. Но это воистину королевский дар: увидеть что-то настолько бесценное. Его пальцы спускаются ниже, оглаживая покрасневшие тонкие уши, больше похожие на эльфийские, легко тянут за мочки. Боромир прикусывает его кожу зубами в знак одобрения, но лица все равно не поднимает, так что Теодред идет прямо к его шее - сильной, но длинной. Он идеально сложен. Теодред не может найти в нем ни одного недостатка: это самый красивый мужчина, которого он когда-либо видел. - Ты всегда будешь в моем сердце, - шепчет наконец Боромир, и это тоже необязательно. Теодред знает это без слов, видит это в ярких зеленых глазах каждый раз, когда смотрит в них. - Мне жаль, что у нас ничего не вышло. У них не может ничего выйти. Даже если бы не было тоненьких белокурых мальчиков Вестфолда и орков Осгилиата. Они живут слишком разную жизнь: Боромир - боевой молот, прямой и уверенный, Теодред - стрела, вечно рвущаяся в воздух, на свободу. Это не их вина. Иногда дело не в любви, а во времени. И ему не жаль. Даже если он никогда больше не сможет чувствовать так сильно, пока будет касаться других, даже если это последняя возможность любить так открыто. Теодред никогда не будет жалеть о том, что было, потому что золотой военачальник Гондора - лучшее, что могло случиться с ним. Он говорит об этом вслух, и Боромир слушает, и кожа под пальцами Теодреда такая горячая, покрасневшая и обнаженная.
