Беспринципность

За окном вымощенного серым мокрым камнем дворца парламента Соединенного Королевства беспрерывно третий день плачет небо. Перезвоны закрытого на реконструкцию Биг Бэна больше не слышны. Вместо отбивающих время часов серые капли ударяются об оловянный отлив и стучат, амплитудно оказывая воздействие на раздраженное сознание одного, не совсем несчастного, но в данный момент жутко вымотанного Ким Тэхёна. Ким Тэхёна, который… А, впрочем, и не важно. Ким Тэхён обычный работник парламента, не клерк, но и не пэр, хотя, вполне себе власть имущий. Просто до титулов еще не дорос, а родительские деньги, оксфордское образование и хорошее, выбитое собственным усердным трудом место в правительстве — прямая дорога к тому самому, к чему с самого детства Тэхён стремился неустанно. Плюс ко всему, в дополнение, у Тэхёна был совсем не скрытый талант, но приобретенное за годы практики качество — располагать к себе людей, в том числе и представителей британской королевской аристократии. Принцы, герцоги и виконты таяли от его теплого взгляда бронзово-шоколадных глаз, от поддельно милой улыбки и высоких скул. Необычайно Тэхён мог провернуть любой конфликт или недопонимание так, что все оказывались в итоге довольны и не имели никаких претензий к оппоненту. Именно поэтому титул, Тэхён загадывал, был не за горами. Еще несколько лет заслуг перед страной и вложенных в развитие родительских миллионов. Мать, верховная судья, и отец, член парламента, могли точно гордиться своим золотым сынком. От усталости уже даже галстук серого костюма тройки начинает навязчиво давить на горло, а в желудке отзываются громкие завывания. Тэхён не ел с самого завтрака, не считая короткого чайного брейка с маркизом Стоуном, который прошел в очередной раз за обсуждением самовольства членов королевской семьи, и того, что, по мнению маркиза, цитата: «Многовековые британские традиции под угрозой падения под давлением каблука демократической заразы». У Тэхёна на это только одна перекрестная мысль: «Bullshit». В ответ же он тактично молчит, негласно давая маркизу Стоуну думать, что полностью поддерживает позицию этого старого идиота. — Сэр, машина подана, — Тэхён откатывается на кожаном стуле и принимает протянутое ему шерстяное пальто цвета хаки, накидывает на шею темно-красный в помпезно-вульгарную клетку шарф, поправляет растрепавшуюся за день укладку на русых волосах и спускается по мраморным ступеням вниз, скользя тонкими пальцами по позолоченным ледяным перилам. — Завтрашнюю встречу с лордом Уилсоном нужно отменить. На это время назначьте заседание комитета по делу о закрытии детских домов в Нортгемптоне, — холодным тоном, скрывая руки в глубоких карманах пальто, произносит идущему рядом с собой, как собачонка, помощнику. Тот кивает как-то забито и виновато, от чего Тэхёну на мгновение становится неуютно. Не успел Тэхён сделать и шага в пространство вне улицы, над ним тут же распахивается темный зонт, и несколько метров до автомобиля он идет задумчиво, глядя на скользящие в щели между каменной плиткой серые ручейки. На носах тэхёновых туфель тут же появляются несколько куполообразных капель. Дверь перед мужчиной открывается, пуская в холод улицы пар тепла салона. Тэхён останавливается, в подозрительном прищуре глядя на молодого человека. — И, Алекс, хватит смотреть на меня так, словно ты проглотил слизняка. Ты заставляешь меня чувствовать себя некомфортно, — учтиво замечает Тэхён с легким намеком на улыбку, ловит короткий кивок и согласную добрую усмешку в ответ и, наконец, смелый взгляд, после чего водружается на кожаное кресло автосалона. Уже месяц работы парнишка никак не может освоиться в парламенте, и Тэхёну бы ему помочь, особенно учитывая то, что когда-то он и сам был таким же потерянным студентом, пишущим в свободные от работы часы магистерскую по международному праву. Тэхён выпускает холодный воздух из легких, переводя дыхание и привыкая к мысли: «Рабочий день окончен». Через несколько секунд после хлопка двери водитель медленно трогается с места, выезжая через резные серебристые ворота дворца на оживленные улицы вечернего Лондона. Неустанно работающие дворники, в отличие от бьющего по подоконнику в кабинете дождя, действуют успокаивающе. Тэхён чествует легкую сонливость, зевает с громким звуком и протирает пальцем запотевшее стекло, всматриваясь в укрывающихся под навесами баров и кафешек промокших подданных Ее Величества. Тэхён тянется к телефону с откусанным яблоком на обратной стороне и почему-то, в такой особенно зябкий вечер, ждет сообщения, поджимая замерзшие в осенних туфлях пальцы. Но на экране пусто. Ни единого уведомления.

***

Особняк встречает сэра Кима такой же унылой тусклостью и тошнотворной серостью, только влажный камень — цвета гораздо более позитивного, нежели тот, что приходится лицезреть Тэхёну ежедневно и без выходных. Этот — молочный, с коричневатыми подтеками на текстурном кирпиче. В самом деле, личный дом Тэхёна не такой уж и огромный, без вычурных греческих колонн и французских парков с фонтанами. Всё это есть в поместье его семьи, так же, как и собственная конюшня и целые плантации. Место старшего сына поселившегося в Англии тройку десятилетий назад семейства Ким скрыто за столетними кленами в пригородной зоне Лондона, в самой гуще леса, и только несколько акров цветущего весной сада, беседки и летние веранды выдают высокое положение. Ему вполне хватает нескольких просторных комнат и окон с видом на этот самый сад, хватает и пары этажей и затянутых плющом, который он с любовью сам высаживал под окнами, стен. Место Тэхёна — это его дом. Автомобиль тормозит с хрустом щебня под колесами, и водитель тут же торопится открыть молодому сэру дверь. Тэхён привычно ждет, после чего вновь встает под любезно открытый для него зонт и, кивая водителю, прощается, медленным шагом, при этом наслаждаясь сырым древесным запахом, поднимается по каменной лестнице крыльца. Тэхён открывает темную дубовую дверь с золотистым кольцом под глазком и шагает в теплое протопленное перед его приходом помещение. Он выдыхает. Расслабленно и тихо. В доме гробовое молчание. В гостиной нет света, даже огонь в камине, который мадам Плимсоль всегда разжигает перед возвращением Тэхёна в такие дождливые мокрые дни, кажется пустым и мертвым. А сама мадам вроде бы вообще отсутствует. Который час? Тэхён, совсем не уважительно обращаясь со своей обувью, не наклонившись и не распустив шнурки, стягивает и оставляет туфли на коврике при входе. Замерзшие стопы, наконец, касаются кафельного кристально чистого пола с подогревом, а после скрываются в уютных хозяйских тапочках. Не утруждаясь включить даже светильник, Тэхён проходит к лестнице, воображая уже в фантазиях, как скинет с себя пальто и костюм, наполнит керамическую ванну теплой водой с пеной и уснет на пару часов прямо там, отмокая и пытаясь отпустить все тяготы профессии. Но, едва коснувшись деревянных перил и шагнув на первую ступеньку, Тэхён замирает. Он слышит, чувствует чужое присутствие в доме. И это совсем не мадам Плимсоль, и даже не садовник Говард. Шлейф чужого дерзкого дорогого одеколона вперемешку с горьким табачным запахом забирается в ноздри, и Тэхён непроизвольно дергает уголки рта, отступая назад к открытой арке, ведущей в гостиную. — Нужно изъять у тебя ключ и запретить мадам Плимсоль пускать тебя в особняк, — уже зная, кто нарушит в этот вечер его одиночество, произносит бесстрастно Тэхён. — Ты ведь меня до инфаркта доведешь. В ответ он слышит только смешок. На секунду во тьме загорается яркая вспышка спички, освещая лицо гостя. Он прикуривает сигару, и в едва заметном свете от тлеющего табака при выдохе видны клубы дыма, срывающиеся с пухлых губ. — Ты же знаешь, мне ключ не нужен, — не менее ледяной тон прерывает спокойное молчание. Тэхён ощупывает стену на предмет выключателя, и в момент щелчка томный свет напольной лампы заполняет комнату. Стены цвета слоновой кости, высокие решетчатые окна, не завешанные шторами, зеленые фикусы рядом с кожаными диванами, на одном из которых, потянувшись к пепельнице и стряхивая сигару, сидит он. Он — тэхёново спасение и погибель. Больше, конечно же, спасение. Мать, верховная судья, и отец, член парламента, могли точно гордиться своим золотым сынком. Не зная о другой, закрытой за плотными парчовыми шторами особняка, жизни сына. Жизни с мужчиной, что и есть для Тэхёна целая жизнь. Чон Чонгук — дьявол во плоти, ангел, снизошедший с небес. У них с Тэхёном давно и неоправданно, со времен колледжа, где неожиданная совсем попытка Тэхёна «поэкспериментировать» привела к глубокой взаимной привязанности. Хоть и взгляды со временем разошлись, да разошлись настолько, что Тэхён оказался в парламенте, а Чонгук — сидя по правую руку от главнейших мафиози королевства, чего уж там королевства, мира, но они всё так же бесконечно и навсегда. — Я ждал от тебя сообщения, — обидчиво лепечет Тэхён, мелкой поступью шагая к вольно разложившемуся на диване Чонгуку. Его голова на мягком подлокотнике, а зачесанные назад гелем черные волосы не растрепаны абсолютно даже от такого не очень удобного положения. Он смотрит на разлинованный деревянными балками потолок гостиной, скрестив ноги в ботинках на противоположном подлокотнике, словно считает звезды, и с прищуром вдыхает едкий дым кубинской сигары. Полы его пиджака в мелкую коричневую шотландскую клетку раскиданы, открывая вид на бежевую жилетку с протянутой от пуговицы до небольшого кармашка цепью. — Мог бы ради приличия хотя бы снять обувь, — Тэхён останавливается прямо перед Чонгуком, глядя на того сверху вниз, и Чонгук обращает на него внимание своих до глубокой бездны черных глаз. Он улыбается самодовольно. Сукин сын, счастлив, кажется, видеть Тэхёна, и Тэхён глупо тянет губы в улыбке в ответ. Они не встречались еще на этой неделе, и, признаться, Тэхён по нему очень сильно скучал. — Простите за такое безобразное поведение, сэр, — чужой хриплый голос ласкает слух, и то самое бесконечное плещется во взгляде. Тэхён только смаргивает туманность с глаз и пытается собрать по крупицам оставшееся самообладание. Всё же усталость берет свое, он слаб, чтобы устоять сегодня перед Чоном, во всех смыслах. Тэхён наклоняется к лицу Чонгука, но уже готовых к поцелую губ не касается, скользит носом к ослабленному на шее атласному галстуку и чувствует чужой запах. Тут же, как ошпаренный кипятком, отстраняется. И настроение его остро меняется. Чонгук был с кем-то, и Тэхён знает этот запах на его одежде. Даже хуже — Чонгук был где-то. — Где ты был? — бросает Тэхён, снова глядя с презрением сверху вниз на развалившегося Чона. — На работе, — с улыбкой на губах отвечает уверенно тот. — От тебя разит алкоголем и женским парфюмом, — скалится Тэхён. — Специфика моей работы, — лепечет Чонгук, растягивая слова, словно мартовский завывающий кот. Так дразнит и злит, бесит до невозможности. — Ты же знаешь. Тэхён молчит несколько секунд, смотрит пристально в бесстыжие пьяные глаза и находит ответы на свои вопросы, которые не задал, но в мыслях уже прокрутил колесом пару сотен раз с того самого момента, как уловил эту вонь от Чонгука. — Я слишком сильно устал для того, чтобы выяснять с тобой сейчас отношения, — Тэхён устало качает головой, разворачивается и идет снова к лестнице, как слышит громкий скрип лениво поднимающегося с софы тела. — Твоя ревность забавляет, а мой обед с леди Клегг имел сугубо деловой подтекст, — убежденный в своей правоте Чонгук стучит каблуком своих оксфордов по полу, следуя за Тэхёном, который уже семенит усталым шагом по лестнице, ненавязчиво обращая на него равнодушные взгляды. — Напомни, Лиз Клегг — это та, которая дочка Уинстона Клегга, которой двадцать четыре и которая находится в активном поиске разве что не с пяти лет? — Лизи поможет мне в подписании контракта с ее отцом, — закатывает глаза Чонгук, тут же поспевая за скрывшимся в пролете Тэхёном. — Сугубо. Деловые. Отношения. — О-о-о, она уже Лизи, — хохочет. — Ну, это в корне меняет дело, — театрально тянет Тэхён, после чего останавливается посреди коридора прямо перед дверью в собственную спальню и оборачивается ко всё еще хитро улыбающемуся Чонгуку. Он смотрит неотрывно в его глаза, и Тэхён уже на самом деле давно все простил, просто оправдывающийся Чонгук — вид удовольствия несравнимый ни с чем иным. Владелец сети подпольных казино, подпольной фермы по выращиванию канабиса и много еще чего, в чем можно встретить сочетание со словом «подпольный», но он такой нежный и заботливый с ним, с Тэхёном. И он, вероятно, правда его тоже бесконечно и самозабвенно. — Ничего не было, мы поужинали, и я выпил стакан, один стакан виски, — приближается Чонгук, окутывая в своем собственном тяжелом аромате, бесстрашно тянется костяшкой указательного к скуле и ведет до самого щетинистого подбородка, заставляя Тэхёна взглянуть прямо в глубину своих глаз, после чего оставляет короткий невесомый сухой чмок на губах Кима. — У меня для тебя подарок в гардеробной, — полушепотом и с той же удивительной хриплой манерой, вновь касаясь сладких чужих губ. Он оставляет невидимые метки от касаний на лице Тэхёна, и тот морщится недовольно. — Фу, — фыркает он, вспоминая, что от Чонгука всё еще разит женским парфюмом. Ему действительно не нравится, как от Чонгука пахнет этими вульгарными Bvlgari, будто дочка Уинстона Клегга не может себе позволить что-то подороже и поблагороднее. К примеру, хотя бы, Montale. И Тэхён точно, он абсолютно уверен, что дело правда в духах, и он совсем не ревнует. Чонгук глухо посмеивается, опуская взгляд в пол, а после снова оставляет быстрый поцелуй, но уже на нежной скуле Кима. Лишь немного заинтригованный Тэхён, получив свое приветствие в виде поцелуя, немного тает, щурится, вопросительно вскидывая бровями, улыбается заинтересованно и заходит в спальню, оглядываясь, ловит намеки на ожидающий его презент, и тут же направляется сквозь открытую смежную дверь к гардеробной, при этом периодически скользя на паркетном полу своими тапочками. Чонгук же остается в дверном проеме, всё еще улыбаясь слишком довольно и провожая голодным взглядом Тэхёна. Он скрывает кисти рук в карманах плотно облегающих мускулистые ноги брюк, опирается плечом о косяк и ждет той самой реакции, которую надеялся получить, выбирая извинительный подарок за долгое отсутствие. Тэхён входит в гардеробную, где вдоль стен в привычном ему порядке развешаны отглаженные рубашки, сшитые на заказ костюмные брюки со стрелками, твидовые пиджаки и шерстяные жилетки, разложенные в стройном книжном порядке галстуки и многое другое, что входит в повседневный туалет Тэхёна. Прямо по середине рыже-древесной комнаты с умеренным дневным светом лампы расположены темно-синие пуфы с изразцами на ножках. Поверх них в ряд разложены несколько коробочек, две из которых пригласительным жестом приоткрыты. Улыбка и приятное ожидание тут же спадают с лица, и пришедший на время азарт превращается в неимоверную усталость. Тэхён не в шоке, но в ярком удивлении и недовольстве тянется к одной из тех, на которой ровными буквами «CHANEL», сбрасывает, словно боясь обжечься, и смотрит на струйный шелк внутри. Он тянет брезгливым жестом за бретели наверх предлагаемый ему на сегодняшний вечер изящный наряд и в глубине души всё еще надеется, что Чонгук не сошел с ума окончательно и не додумался до такого извращения. Тэхён изучает внимательно черный атласный кусок ткани, замечая, что тот абсолютно его размера и сшит словно по его меркам, после чего складывает всё так, как было до его прихода. Он заглядывает во вторую открытую коробку, и в ней что-то еще более опасное и вызывающее ужас. Красная подошва туфель, каблук, которым можно проткнуть Чонгуку прямо сейчас глаз. Тэхён с ужасом смотрит на достаточно большого для женской ножки размера обувь, что выглядит совсем не удобной, и усталость тут же говорит ему «пока». — Что это? — Я хочу, чтобы ты надел это сегодня, — Тэхён не слышит, как Чонгук заходит внутрь комнаты, как уже стоит и разглядывает с видом изголодавшегося зверя процесс принятия Тэхёном того, что ему предлагают. — Можешь нарядить в это одну из своих фавориток в мужском клубе лорда Даунтона, но не меня, — Тэхён отходит от пуфов, снимая отстраненно пальто, оставляет то на плечиках за створками дверей массивного шкафа, скрытого в стене. После чего незамедлительно принимается за часы на запястье и внушительную печатку, откладывая их в бархатные коробочки в комоде. Чонгук молчит, продолжает пилить взглядом Тэхёна, и тот без единого взгляда и слова может понять то, о чем он сейчас думает. — Ты не открыл другие две. — И не собираюсь, — фыркает, слишком нервными движениями пальцев пытаясь отстегнуть запонки, чем полностью выдает свою скрытую за толщей ледяного льда в глазах заинтересованность. Тэхён не из тех, кто азартен до мозга костей, но желание узнать, что за чертовщина происходит, и почему Чонгук выглядит таким уверенным в своем успехе и игривым, берет верх. — Просто посмотри, — кивает Чонгук, скулы его отчего-то напрягаются сильнее обычного, и он закусывает щеку изнутри, наслаждаясь растерянностью своего горячо всей душой любимого мужчины. Тэхён же откладывает пиджак на красный резной стул и настороженно тянется к третьей коробке с названием какого-то неизвестного ему локального лондонского бренда. Он видит на черном шелке аккуратно сложенные кружевные трусики и тут же решительно откладывает ее в сторону, открывает резко последнюю, самую маленькую коробку и, когда видит ее наполнение, только сбито смеется, снова накрывает крышкой безымянную и самую интересную, говоря: — Мы не будем сегодня трахаться, Чонгук. — Тебе понравится, — кивает Чонгук. — Я не надену это и не буду это… вставлять себе в зад, — тычет он на последнюю коробку длинным окольцованным пальцем. Вид Тэхёна совсем не удовлетворяет желание Чонгука. Он не напуган, но негодует, и собственная идея кажется уже не такой блестящей. Чонгук делает шаг к Тэхёну, для убедительности тянет его за талию к себе ближе и целует безапелляционно, не спрашивая разрешения и игнорируя любое хотя бы легкое сопротивление. Без предупреждения вгрызается, обескураживая, сразу же рвется языком сквозь сдавленное мычание, и расслабленные руки Тэхёна сразу же повисают вдоль его тела. Чонгук, как всегда, творит то, что хочет, даже находясь в особняке Тэхёна, даже услышав решительный отказ, все равно давит и сжимает крепче чужую талию. Он не принуждает, нет, но хочет, чтобы Тэхён хотел его сегодня так же сильно, как хочет его Чонгук. Он движется костлявыми пальцами к бедрам, останавливается, сжимая сквозь брюки ягодицы, и тянет рубашку другой рукой наверх. Тэхён в ответ кусает чужую губу до боли, показывает характер и несогласие, спорит и думает, что полная безнаказанность сработает и в этот раз, но Чонгук совсем не собирается делать то, о чем молит в поцелуй Тэхён. — Чонгук… — Тэхён шагает вперед, подхватывая ритм поцелуя, языком упорно касается чужого и чувствует его необходимый, приносящий силы, вкус. Он сжимает жадно шею и влажные от укладки и дождя волосы, взъерошивает и тянется к чужим бедрам, вторя движениям. Чонгук выше лишь на сантиметр, совсем чуть-чуть шире в плечах, что обычно компенсируется стоящими плечиками тэхёнова пиджака, и бедра его только немного более мясистые в силу строения фигуры. Тэхён пытается ничуть не уступать в этом танце языков, толкается на пробу к животу Чонгука, чувствуя возникшее напряжение между их двумя телами, своим собственным вжимается крепко и тянется ладонью к паху Чона. Он думает, что сделает всё быстро, просто взаимная дрочка, и они мирно пойдут ужинать, а потом уснут крепко до шести утра следующего дня. Возможно, даже поговорят о насущном в постели. Но Тэхён не успевает. Чонгук ослабляет хватку, выцеловывает нежно и осторожно, касается невесомо и гладит, скользит, лелеет, возбуждает, и через мучительную минуту пыток, когда уже чувствует чужие пальцы, копошащиеся у него где-то в районе паха, останавливается окончательно. Он с хитрой ухмылкой отстраняется, ловя томные отчаянные вздохи Тэхёна, отрезает все пути к желаемому. — У тебя пятнадцать минут на подготовку, — говорит Чонгук. Тэхён закусывает зацелованные губы и давится собственной глупостью и податливостью. — Я хочу, чтобы ты надел всё.

***

Тэхён завороженно смотрит на лежащее в коробке подобие шелкового платья, почти полностью обнаженный, надев самые важные элементы своего наряда, и думает о том, не хочет ли он прямо сейчас вырвать Чонгуку глаз и закрыть того в подвале? Припоминается, что у Говарда где-то в сеннике были садовые ножницы, которыми он летом обрезал кустарники в саду. Чонгуку можно было бы отрезать член этими ножницами, ну или хотя бы пару пальцев. Но Тэхён зашел уже слишком далеко, чтобы давать попятную. С его русых влажных волос мелкими каплями спадают на золотистую кожу остатки душевой воды, в заднице тянет и немного жжет из-за сумбура и неожиданности всего происходящего, гребаные кружевные трусы впиваются в ягодицы и мешают его достоинству чувствовать себя комфортно, а усталость всё еще зовет в мирно расправленную мягкую постель. Но Тэхён приложил уже слишком много усилий для того, чтобы отступать. Чонгук ждет его, сидя в мягком кресле поодаль от кровати. Часы на стене тикающим звуком прерывают копошение за дверью гардеробной. Шум воды прекратился еще шесть минут назад — Чонгук считает каждую секунду, — а Тэхёна все нет. Его мальчик, возможно, испугался, а может, какие-то проблемы с последним элементом, но, когда за дверью слышится стук каблуков, совсем не глухой, мужских плоских, а звонкий звук соприкасающейся с деревянным паркетом шпильки, Чонгук загорается изнутри. И Тэхён решает, что, когда он откроет дверь, заставит Чонгука не сойти с ума, но точно пожалеть о том, что решил затеять эту игру. Одна створка двери лишь немного с легким шуршанием приотворяется. Первым, что бросается во внимание, это лавандовый запах, тут же распространившийся по комнате. Тэхён делает один несмелый шаг, показываясь только на половину. Он дразнит, чертов дьявол, вошел во вкус, улыбается ненасытно и смотрит томным хитрым взглядом прямо на Чонгука. У того из эмоций только томительное ожидание. Он уже видит, как сильно Тэхён изменился в росте и как его щеки лишь совсем немного покрываются румянцем не смущения, а горячей страсти, а пальцы скользят по ровному лакированному дереву двери до уровня шеи. — Я не тонкий низкий мальчик на грани дистрофии, Чонгук, — будто предупреждает. — Это, возможно, выглядит немного иначе, чем ты можешь себе представлять, — Тэхён тянет время. А Чонгук на его провокации не ведется. Он сгибает руку в локте, подпирает ей тяжелую от беспорядочно скачущих мыслей и фантазий голову и ждет. Он так сильно ждет, так нетерпеливо, что невольно прикусывает нижнюю губу и клянется, что выломает эту чертову дверь, отделяющую его от желаемого, если Тэхён прямо сейчас не покажет всё свое изящество. — Ты уверен? — Тэхён все собирается с силами, тянет время и борется с дискомфортом, приносимым слишком узким для его стопы носом туфлей. — Угу, — уверенный оттянутый звук, сопровождаемый кивком. Тэхён делает шаг, потом еще один, неуверенно и ломано, потому что понятия не имеет, как делать это правильно, тем более, когда что-то пулеобразное находится у тебя в заднице и давит на все самые нужные точки. Эти чувства немного смешанные, легкий дискомфорт с легким удовольствием, распространяющимся от изумленного черного омута в глазах Чонгука. Шелк, подчеркивающий по-особенному талию Тэхёна, струится по его бедрам, а широкий разрез до самой кромки тонкого сетчатого белья, давящего на появляющееся возбуждение, лоснится и заставляет кожу сверкать блеском ограненных алмазов. — Пресвятая Дева Мария… — почти распевает Чонгук, когда одна стройня рука Тэхёна остается на двери и тянется выше, а колено подгибается, отчего бедро под вырезом оголяется еще чуточку больше. Чуточку выше лимита терпения Чонгука. — Боже мой… — других слов и нет на языке. — Я, кажется, влюбился в вас, сэр Ким, до беспамятства. Снова, — его улыбка такая искренняя, а глаза по-настоящему, что называется, сияют, округляются так, как видел только Тэхён. Он единственный во всей необъятной Вселенной, кому предназначается такой взгляд Чонгука. — Подойди сюда. Это кажется немного унизительным. Совсем чуть-чуть. Потому что Тэхён от такого довольного до безобразия Чонгука теряется и, кажется, забывает обо всем на свете. Послушно шагает и видит в каждом жесте и в том, как расставивший колени в кресле Чонгук совсем не отрывает влюбленного взгляда от до безобразия идеального чужого тела, скрытого за тонким черным шелком, грязный призыв к действию. И ноги Тэхёна, такие мускулистые, кажутся тонкими до невозможности в этой обуви. — Ты слишком довольный. — Господи, я готов просить тебя о том, чтобы ты… — Чонгук запинается, показывает свои нелепые зубы в такой же нелепой улыбке. — Просить о чем? Подошедший Тэхён возвышается стройной фигурой, смотрит надменно сверху вниз. Он доминирует прямо сейчас. — Чтобы ты наступил на меня, — выдает Чонгук, едва ли соображая и отдавая себе отчет в сказанном. — Наступить? — усмехается Тэхён. Но лицо Чонгука слишком воодушевленно-серьезное. Это, кажется, не шутка. — Ты правда хочешь, чтобы я наступил на тебя? — снова спрашивает Тэхён. Чонгук кивает непреклонно, и колени его сами открываются еще шире. — Скажи это еще раз. — Наступи, Тэ, наступи прямо своими блядскими невозможными ногами. Тэхён, кажется, понимает, что это за извращенное желание, чтобы кто-то наступил на тебя. Он бы сейчас и сам не отказался быть придавленным хоть чем-то, но, правда, к постели. Он впервые сталкивается с таким, и это его сумасшедший Чонгук просит его об этом сейчас. Тэхёну хочется, наверное, того же. Он заводит ногу, сгибая ее в колене. С трудом сохраняет шаткое равновесие, не понимает какое — душевное или физическое, — периодически пытается не сойти с ума и упирается острым носом туфель в пространство на подушке кресла аккурат меж ног Чонгука. Тот почти облизывается. Но смиренно ждет и подается вперед, когда Тэхён тянется выше, и алая подошва с нажимом упирается Чонгуку прямо в пах, заставляя легкую волну удовлетворения распылиться по телу. — Тебе нравится? — с ухмылкой тянет Тэхён. — О, да, — мычит Чонгук, когда Тэхён немного двигается, давит чуть сильнее, после ослабляет хватку, а потом снова вжимает нос прямо в твердый уже бугорок на брюках. И как только Чонгук терпит эту сладкую муку? Он почти закатывает глаза в удовольствии, когда Тэхён издевательски давит и хихикает где-то сверху гортанно и довольно. Первый хриплый стон слетает с губ, и он впивается в лодыжку Тэхёна как-то отчаянно и резко, распахивает глаза с таким взором, что Тэхён сразу же теряет всю свою обретенную силу. На губах Чонгука открытая жадная улыбка, он расслабляет пальцы на тонкой кости и пальцами тянется по голени, сводит с ума тем, что нос туфель всё еще жмется к его паху, а пальцы скользят, щекотя, под колено, а потом так же соблазнительно, поглаживающими движениями, опускаются ниже. Чонгук, будто полностью удерживая контроль в первую очередь над самим собой, страдальческим движением отстраняется от мягкой кожи ноги Тэхёна и тянется к внутреннему карману. Что-то блестит в его ладони, что-то прозрачное и похожее на бриллианты. Их взгляды неотрывны, и в то время, когда с губ Тэхёна улыбка исчезает, на губах Чонгука, касающихся колена, она расцветает с новой силой. Сумасшедший и ненасытный оскал. Он влажно опускается ниже, пальцами окольцовывая лодыжку и обвивая вокруг ноги Тэхёна цепь, пристегивает к себе белым золотом со вставками кристаллов. — Последний штрих, — опускает Чонгук взгляд на украшенную браслетом с россыпью мелких алмазов лодыжку, а после отстраняется, потому что нога Тэхёна всё еще на его члене, и как бы Чонгуку это не нравилось, но последнее, что он хотел сегодня видеть на Тэхёне — это цепь, и теперь, когда образ цельный, он может холодно, колюче сказать: — Сядь на комод. Ким задушено кричит внутри, чувствует холод на лодыжке и убирает нос туфли с паха Чонгука. Он отходит спиной к пустующему комоду, разворачивается и опирается укрытым ледяным шелком бедром о поверхность. Он выжидающе, прикусывая в нетерпении губу и лишь немного касаясь зудящего члена, чтобы снять хотя бы незначительно напряжение, следит за тем, как Чонгук поднимается с кресла, размашисто срывает с плеч пиджак, оставляя его где-то позади одинокой кучкой. И он выглядит так, будто прямо сейчас из-за его спины появится два кинжала, и он вонзит их в Тэхёна совсем без сожалений. — Я, кажется, сказал вам сесть, милорд, — с ухмылкой дразнит. — Не называй меня так, — злится Тэхён, но желание выполняет. Тэхён думает, что Чонгук его задирает, пытается унизить этим скверным обращением. Только Чонгук совсем другого Лорда имеет ввиду. Он смотрит пожирающе и как-то слишком быстро подходит к Тэхёну, резким решительным движением вжимаясь меж его ног со всей силы, от чего с одного бока платье жалобно трещит по шву. Чонгук толкает Тэхёна к запятнанному зеркалу, цепляет капельки воды с его волос случайно, оставляя их умирать на своей белоснежной рубашке темными серыми пятнами. Тэхён же безобразно трясущимися пальцами пытается ухватиться за пуговицы чонгуковой жилетки, задевая цепь, которая с громким хрустом отрывается и отлетает на паркет. Позолоченные края комода бьются в бежевую стену, а Чонгук переплетает в истошном крике свои и тэхёновы губы, грызет больно и цепляет зубами нижнюю, слегка шершавую и сухую от невозможности смочить слюной, потому что он задыхается под Чонгуком. Задыхается от того, что собственный член уже давно бесстыдно стоит. Чонгук толкается грубее, заставляя чувствительную кожу Тэхёна коснутся жесткой ткани своих брюк. Он дышит так неравномерно и пытается стянуть с плеч Чонгука эту проклятую жилетку, и ему жизненно необходимо, как кислород, чувствовать его губы на своих губах. Тэхён, вроде как, устал, но Чонгук снова толкается с громким звуком вжимая комод в стену, из-за чего что-то в ящиках падает, издавая громыхающий звук, и продолжает долбиться о темный дуб выполненного на заказ шкафчика. Ким уже не знает, где кончается его язык, и где начинается чонгуков, но он точно знает, что ему-таки удается чудом не разорвать жилетку. А вот рубашке уже так сильно не везет. Тэхён мелочиться не собирается и ждать тоже. Ему глубоко нет дела до того, как отреагирует на его порыв его ненасытный зверь, потому что он полный псих. И он дергает непозволительно руками в стороны, отрываясь от горьких табачных губ, открывая себе вид на полностью чистую смуглую грудь. Ни татуировки, ни волоска. Тэхён замирает на миг, и лицо Чонгука меняется в выражении секундно. Он смотрит нежно, скользит пальцами по талии, пересчитывает осторожно ребра, перекатывающиеся мышцы на животе и хватает Тэхёна под колени, заставляя придвинуться к себе еще ближе. — Ты совсем слетел с катушек, Чон Чонгук, — выдыхает Тэхён. Пробка от неудобного полусидячего положения давит на стенки внутри и заставляет напряженно сглотнуть комок в горле. Член дергается ближе к животу, а Чонгук давит на чужие колени и заставляет Тэхена под собой почти сложиться пополам, чтобы тонкими каблуками испортить края глянцевого покрытия комода. Тэхён перед ним полностью раскрытый, и Чонгук рушится на колени прямо перед ним. Он смотрит на него, как на идола, как на целый пантеон. Он почтительно придвигается ближе, получая негласное согласие на любое действие, и шершавыми пальцами скользит от внутренней стороны бедер до живота, пытается как можно аккуратнее стянуть кружево, задевая ноготками член, от чего Тэхён едва заметно вздрагивает. В груди нет бури эмоций, но нетерпение жрет каждую клетку внутри, каждую разумную мысль. Тэхёну так впервые в жизни всё равно на испорченную мебель, так всё равно, что он опускается с Чонгуком так низко и глубоко. Потому что его взгляд стоит тысячи титулов и званий. Он знал это еще тогда, в колледже, знал и когда Чонгук выбрал свой путь. Знал, что ляжет под поезд вместе с ним, что своими руками будет выдавливать глаза и вырывать ногти недоброжелателям, что уничтожит каждую шлюху по типу всяких Лизи Клегг, готовых расставить ноги перед Чоном прямо в зале ресторана, прямо на глазах у всего Лондона. Он с ним пройдет любую войну. Потому что Чонгук ради него сделает всё то же самое. Чонгук ради него убьет каждую крысу, сожжет города, утопит континенты в крови. И Тэхён умоется в этой крови под покровом ночи вместе с ним. Движения медленные, плавные, не те. Чонгук осторожничает, как с античной вазой, слышит, как дерево хрустит под напором каблуков на уровне его лица. Ему до дрожащего в истерике сердца нравится, как Тэхён смотрит на него сверху, расставив в стороны для упора руки, и дышит так глубоко. Чонгук влюблен уже столько лет. Он опускает взгляд на самое важное и нужное сейчас, и давит совсем не осторожно на металлический виднеющийся наконечник пробки, от чего пальцы Тэхёна в туфлях поджимаются. Чонгук хихикает безобидно, по-мальчишечьи. — Я хочу, чтобы ты вытащил ее сам, — он мучительно не касается его там, где уже болит от спазмов, еще и просит о невозможном, и Тэхёну кажется, что ему просто послышалось. — Что? — с придыханием. — Напрягись и сделай так, чтобы она вышла, — повторяет Чонгук убедительно, будто прописал весь сценарий заранее, а не действует спонтанно. В конкретном случае, импровизация в лучшем ее проявлении. — Чего? Ты… — не успевает договорить Тэхён, потому что ощущения выбивают все слова. У него на мошонке что-то тепло-влажное, а на члене пальцы смыкаются и давят, освобождая красноватую головку из-под натянутой кожицы. — Ты… Ублюдок чертов… — стонет Тэхён, а в ушах только жалкая усмешка. Он такой ведомый и раскрытый. — Тэхён, — Чонгук давит, насилует его психику каждый раз, заставляя выходить из зоны комфорта. Эти шаги даются так тяжело, но Тэхён каждый раз пересиливает себя, потому что знает, к плохому Чонгук его точно не приведет. Тэхён пытается. Правда пытается сделать то, о чем просят, напрягается и жмурится, потому то в груди невозможный откуда-то взявшийся стыд. — Я не могу, слышишь, не могу, — срывается он на крик, глядя виновато на Чонгука, оглаживающего его член ладонью. — Можешь, — ласково, так приятно снова целует колючую кожу возле кромки оттянутого кружева. — Это просто, как сходить в… — Заткнись! — вскрикивает Тэхён. — Я понял, — говорит чуть тише и пробует снова. Всё внутри него натянуто, как скрипичная струна, всё сосредотачивается на пробке, на словах Чонгука. Тэхён напрягается и чувствует, как приятная пустота образовывается в нем, как пробка выходит с хлюпающим звуком, и он дергается неожиданно, потому что Чонгук со смехом цепляет ее и вновь вгоняет грубо внутрь. — Умница, — рычит он. — Какого черта? — удивленно вскидывает Тэхён брови, снова ощущая наполненность и натяжение в паху. — Сделай так еще раз, но не до конца, — приказным тоном. Чонгук целует Тэхёна бесстыдно и сокровенно, втягивает вакуумом одно из налитых яичек и отпускает, пока Тэхен напрягается, но уже не физически. — Чего ты хочешь от меня, я не понимаю, — Тэхён ломается в искреннем недоумении. Ласки Чонгука приятны, но его просьбы непонятны. — Я хочу, — Чонгук снова целует, вылизывает, доходит до основания члена и ведет горячим языком до самой головки, накрывает ее и с блаженством прикрывает глаза, грубым языком проходится круговым движением и давит именно так, как любит Тэхён. — Я хочу, чтобы ты трахнул себя сам этой пробкой, поэтому делай то, о чем я тебе говорю, пока я сосу твой член, твой охуенный член, такой же охуенный, как и весь ты, Ким Тэхён, — и это точно сводит с ума. Тэхён смотрит, внимательно следит за тем, как Чонгук снова погружает головку в свой рот, и пальцы на краях комода снова сжимаются крепче обычного. Он стонет гортанно и дает себе еще один, последний шанс. Он тужится, давит изнутри на пробку и заставляет ее выйти совсем немного, показаться только из кольца мышц, а потом снова ваккумно втягивает черную силиконовую пулю внутрь. А Чонгук насаживается глубже, всхлипами и рычанием посылает по всему телу Тэхёна невыносимые вибрации. Он пробует повторить прошлые действия снова в надежде почувствовать что-то особенное, и пробка выходит чуть-чуть. Чонгук только пальцем помогает, не позволяя ей выпасть окончательно. Тэхён вгоняет в себя ее, заставляет стенки сжиматься и обволакивать, а потом расслабляться, чтобы снова сжаться и сделать так, что она входит внутрь и давит на нервы так профессионально, что Тэхён не стонет, нет. Он взвизгивает. Пошло, грязно, он кричит, потому что член где-то в тепле рта Чонгука упирается в стенки горла, касается искусанных изнутри щек — у Чонгука всегда были легкие проблемы с тревожностью —, но как же Тэхёну охуенно от всего этого. Райское блаженство тянется от самых кончиков пальцев в тесных туфлях до влажных уже не от душевой воды, а от пота, ресниц. Тэхён делает, как сказано. Он себя не касается. Только сводит с ума их двоих своими порывами то вперед, то назад. Давление пальцев Чонгука на ягодицах такое приятное, жесткое, как они и привыкли. Лунки от его ногтей уже украшают сияющую кожу. — Я… — дышит Тэхён вымученно. — Я больше не могу, Чонгук-а, — он взмахивает рукой и запускает пальцы в жесткие волосы Чона, жадно сжимает их и снова кричит громко, пытается задушить эмоции в груди, но делает только хуже. Он давит на затылок Чонгука, пытается войти в него глубже, но тот сопротивляется. Чонгук отстраняется от своего любимого десерта, поднимается на ноги, от чего затекшие колени неприятно покалывает. Он смотрит вниз на красующийся в заднице Тэхёна кончик пробки и замечает, как жидкая смазка течет по стенкам ягодиц прямо на позолоченные ручки шкафчиков. Это заставляет всё внутри снова сжаться в истошном спазме. В нем целый комплекс непередаваемых словами эмоций. Он ведет пальцами по промежности, собирая пальцами жидкость, цепляет самый накал чувств, перекатывает меж влажных склизких пальцев, рассматривает пристально стекающие на рукава разорванной рубашки густые белесые капли. Когда они сходятся в этой их битве, становятся такими животными. Они так сильно подчиняются своим инстинктам. Чонгука ведет от запаха похоти, он облизывается в самом прямом смысле, собирая языком капли с костяшек пальцев, от чего неведомая судорога сводит всё тело Тэхёна. Он только смотрит, не касается себя, и он до одури развратный с этим спавшим с одного плеча подобием платья, из-за чего его набухший темный сосок Чонгук видит во всей красе. Он самый до одури прекрасный мужчина в целой галактике. С расставленными ногами, дрожащий в нетерпении и по-настоящему ждущий, по-настоящему любящий. Никто и никогда ему его не заменит. — Сколько ее в тебе? Ему и ответ, на самом деле, не нужен совсем. Потому что Чонгук подцепляет серебристый кончик пробки и медленно, мучительно тянет его на себя, считывая с лица своего любимого аристократа, такого напыщенного индюка днем и такого растекающегося ночью, каждую эмоцию. Их целый спектр, они меняются одна за другой, и когда растянутые мышцы освобождаются для Чонгука, испуская взбитую в микроскопические пузыри смазку, он чувствует пустоту буквально в самом себе. Ту же самую пустоту, которую Тэхён чувствует внутри, которую срочно необходимо заполнить чем-то огненным и твердым. Пробка откатывается куда-то в сторону по поверхности комода, или Тэхён сшибает ее при первой возможности на пол, они не помнят. Но убирать ее вместе со скользкой влагой Тэхён точно будет с паркета, сложит в другой комод, специальный, для таких штучек, и пометит в голове, как одну из самых приятных. Переходить на мягкую постель нет смысла. Этим только портить молочное постельное с атласными вставками, поэтому Чонгук под взором тэхёновых усталых, по-настоящему измученных глаз, тянется к своей ширинке, шаркающим звуком сбрасывая вместе с металлом ремня брюки на пол, не потрудившись даже перешагнуть. Белье с какой-то очередной брендовой резинкой летит к носам туфель точно так же. Тэхён, словно читая мысли, поднимает ноги выше и придвигается на самый край, едва ли не на весу удерживаемый Чонгуком. Он держит равновесие только благодаря его рукам, он не кончился еще только из-за того, что Чонгук приготовил что-то повкуснее, что-то за гранью великолепного. И он терпеливо ждет, пока тот хватает и кладет его стопы себе на плечи. Туфля слетает на пол громким столкновением с паркетом, наконец, освобождая сдавленную стопу. Чонгук вжимается ближе в тело Тэхёна, прогревает его своим жаром до самых костей, сдерживаясь, чтобы не закричать от переполняющих душу чувств. Он решает высказать это иначе. Он размазывает жидкость с пальцев и собственный предэякулят по стволу, наклоняется совсем немного, чтобы ближе быть и взглянуть в глаза в момент, когда он войдет свободно и без препятствий. Чтобы дыхание одно на двоих, чтобы разделить с ним вместе их нелегкую участь. Всё надвое, никакого эгоизма. И он делает это. Делает, целуя Тэхёна в лодыжку, делает это, толчком, одним единственным, заставляя Тэхёна сползти по зеркалу, оставляя влажный след от своей спины на его серебристой поверхности. Чонгук изящно двигается, не срываясь на бешеный ритм сразу, чувствует себя вполне раскованно, потому что в Тэхёне не узко, в Тэхёне не свободно. В Тэхёне всё идеально. Ноги его скользят по плечам, чтобы пристроиться более удобно, и Чонгук трахает его в одной позе, пытаясь на задворках своего обнищавшего внутреннего мира осознать, что за макушкой Тэхёна открывается просто чудеснейший вид. Комод бьется о стену так же амплитудно, как дождь стучит по отливу. Чонгук толкается агрессивнее снова, сжимает мышцы ягодиц и касается тэхёновых бедер жестким комом лобковых волос, когда за окном сверкает ярко, а потом гремит оглушительно громко. В доме тишина, где-то там за окном ломаются ветки деревьев, и на Лондон опускается привычный туманный смог. Завтра из-за повышенной влажности снова дышать будет сложно. Почти так же, как и сейчас. — Тэ, — Чонгук шепчет, наклоняется, входя глубже. — Тэхён, — на его губах одно имя, он оставляет его на щеках, на дрожащих ресницах его обладателя. Тэхён под ним мычит, сжимает на скрытых рубашкой предплечьях пальцы и клянется, что сожжет каждую текстильную фабрику в королевстве, только бы ничто не стояло между ними больше никогда. Была бы его воля, он запретил бы одежду Чонгуку вовсе. — Тэ, — темп становится быстрее, движения резче. — Да, Чонгук, да, — он шепчет ему прямо в ухо, ласкает своим дыханием. В нем всё так влажно и грязно. Хлопки их тел друг о друга Тэхён почти не слышит, он не слышит своих собственных мыслей. И даже отнимающаяся поясница — что-то совсем не относящееся к Ким Тэхёну. — Ты знаешь… — вспышка, оставляющая в тускло освещенной теплым светом торшера комнате ледяную поволоку на долю секунды. — Я знаю, — пугающий раскат грома. Тэхён насаживается, погружая в себя член еще глубже. Он давит на самое чувствительное место, и Тэхён тянет руку к собственному члену. — Всё знаю. — Люблю, — говорит Чонгук в губы, накрывает руку Тэхёна своей, двигаясь быстро и хлестко. Снова комод безжалостно бьется о стену, стучит, и, если бы у Тэхёна были соседи, они бы давно вызвали полицию. Оглушающий грохот бьет по ушам, душа покидает тело. Тэхён сжимается весь до размера атома, обволакивая всего Чонгука собой. Он сгибает колени, от чего на плечи давит сильнее, и Чонгук вгрызается в его тело так сильно, как только может, слышит последний всхлип в самую шею, туда, где заканчивается линия волос и на гладкой коже выступают капельки пота. Тело в его руках расслабляется. За окном бушующий ураган, в сердце он безустанно уже множество лет. Всё всегда сводится к Тэхёну. И не было ни одного дня, ни одного проклятого дьяволом дня, чтобы умирая, они не говорили друг другу одно. Сцепляя руки в объятиях, нежась и остывая от сладкого сумасшествия. — Люблю.

***

— Льет как из ведра. Лапша в густом соевом соусе на тонких бамбуковых палочках отправляется в приоткрытый тэхёнов рот. Он хлюпает, втягивая громким звуком пищу, и откидывает в удовольствии от сшибающего вкуса голову на спинку мягкого бархатного кресла. — Да, погода сегодня отвратная, — кивает Чонгук, уже аккуратнее съедая разогретый в микроволновке кусочек мяса. Он жует уже слегка потерявший от воздействия электричества вкус резиновый кусок и немного сожалеет о том, что не послушал Тэхёна, когда делал заказ. Но всё это не так важно. Тэхён, сидящий напротив в махровом белоснежном халате, умытый и с темными следами усталости под забитыми красными капиллярами глазами такой разнеженный и плюшевый. Его измученные твердой обувью ноги покрыты шерстяным пледом, связанным мамой Чонгука. Якобы для хорошего друга семьи, будущего лорда и такого уважаемого человека. Тэхён любит этот плед, потому что он отдает какими-то особо приятными воспоминаниями о совместной учебе в колледже, о днях, когда от Чонгука даже пахло иначе, не дорогим парфюмом, а его пальцы не были на вкус, как дым сигар. Тогда было хорошо, но и сейчас не хуже. Они нисколько не поменялись, поменялись только статусы. Но это, впрочем, к чему они и шли столько лет. Чтобы сидеть вот так вот свободно и легко, а из проблем на двоих только жесткое мясо. — Хочешь лапши? — Тэхён воодушевляется и протягивает свою красную картонную коробку из-под китайской еды вместе с палочками Чонгуку. Тот благодарно улыбается и кивком отказывается. — Могу сделать тебе сэндвич, — продолжает настаивать Тэхён. — Всё хорошо, ешь, — осаждает его Чонгук мягкой улыбкой. Ему вдруг так заботливо и нежно, и клонит в сон внезапно. — Как дела в комитете? — уводит он голову в сторону и прикрывает свободной рукой тихий зевок. На прозрачном стеклянном столике рядом с креслами в пепельнице дымится сигара. Чонгук тянется к ней и вдыхает недолго, выпуская снова жгучее облако из легких. Он ощущает непомерную безмятежность, сидя со сложенными на коленях Тэхёна ногами, глядя на него и зная, что так будет длиться не вечно, но ближайшие лет пятьдесят точно. — Лорд Беккет продолжает настаивать на закрытии трех детских домов в Нортгемптоне, — с огромной тяжестью на выдохе говорит Тэхён. — На завтра назначено срочное заседание комитета. Они почти подписали бумаги. Из рычагов давления остался только один — жалость, — с усмешкой давит из себя Тэхён, и груз снова оседает на его плечи. — Зачем Беккету это нужно? — задумчиво басит Чонгук, снова затягиваясь сигарой. Плечи немного знобит, и даже халат не спасает, и приоткрытые губы немного дрожат. — Догадайся, — хмыкает Тэхён, и в этом звуке столько безнадежности, сколько и усталости собралось в груди Тэхёна. — Догадываюсь, — чуть громче произносит Чонгук, задумывается и на секунду отвлекается на колышущийся из стороны в сторону голый английский дуб за окном. — Я так утомился, — Тэхён откладывает пустую коробку на стол, кладет ладони на ледяные чонгуковы пальцы ног и массирует убаюкивающе чужие стопы. — Ты замерз. Пойдем в постель, — он улыбается нежно. — Пойдем, — тянет в подобии улыбки губы в ответ Чонгук.

***

Мокрый асфальт пахнет тухлой сыростью, от чего Тэхён ежится и поднимает ворот своего пальто выше, зарываясь носом в шарф. Выстраданная утром укладка идет к черту. Хоть от автомобиля до входа в дворец всего несколько шагов, он всё еще ненавидит этот зябкий холод и противный колючий ветер, щекочущий иглами щеки и глаза. И Тэхён всё еще жутко ненавидит просыпаться утром в объятиях Чонгука. Потому что из них нужно выбираться, как из цепей. И Чонгука нужно будить едва ли не пушками. Но он так же сильно, как ненавидит, любит конкретно это морозное утро после проливного дождя. — Лорд Беккет подал в отставку, — не успевает зайти в здание, в котором лишь немного теплее, чем за стенами, Тэхён, к нему тут же подлетает Алекс. Он лепечет без умолку о каком-то заведенном уголовном деле, о какой-то скрытой от прессы аварии в нетрезвом виде и каких-то снимках с камер наблюдения, где Беккет передает скромный кожаный чемоданчик седьмому маркизу Нортгемптона Спенсеру Комптону. Тэхён останавливается, когда в кармане колокольчиком звенит оповещение о новом сообщении. Он тянется к пальто, собирая пальцами влагу, и достает ледяной телефон мокрыми руками.

«Дети — цветы жизни».

Он неожиданно для всех громко смеется.