Другой путь

Спустя почти полгода после катастрофы их обоих вызывают свидетелями обвинения: начинаются судебные процессы. В зале суда гул, и даже стражам порядка не удается утихомирить ученых, приглашенных в качестве наблюдателей от научного сообщества. Щербина хмыкает, пообщались бы они пару дней с Легасовым — знали бы, что это всё бесполезно. Академики — они всегда со своим мнением. Легасов выступает, и Борис видит, что тот не просто отстаивает свою правду, — для него это момент торжества высшей справедливости: он много лет критиковал реакторы типа РБМК, его не хотели слушать, называли неграмотным, некомпетентным, выгоняли из кабинетов, советовали не совать нос в чужое дело. Сейчас никто не посмел бы сказать, что это дело — не его: через несколько месяцев после аварии именно он представлял интересы Советского Союза на конференции Международного агентства по атомной энергии в Вене. Щербина слушает, хотя все это же Легасов рассказывал ему несколько дней назад дома на кухне, более эмоционально, но столь же обстоятельно. Щербина чувствует себя почти профессиональным атомщиком. Когда живешь под одной крышей с академиком, все равно рано или поздно вникаешь в подробности. Он даже внес некоторые коррективы в легасовскую речь, сгладив чересчур острые углы. А скоро он будет разбираться еще лучше. У них есть пять лет, возможно, чуть меньше, но теперь он ни дня уже не тратит впустую. Легасов взволнован, он машинально ослабляет галстук, и Борис едва удерживает свою руку, чтобы не сделать так же. Они оба отвыкли от этого в Чернобыле — от галстуков, пиджаков, стрелок на брюках… Валерию возвращение к привычным нормам дается сложнее, чем Борису. Поэтому тот придирчиво осматривает его в прихожей каждое утро перед выходом из дома. Так было и сегодня. Борис велел ему перевязать галстук, потом заботливо расправил ворот его пиджака — и не удержался, погладил кончиками пальцев шею, там, где беспомощно бьется жилка, убрал с его лба непослушную прядь. Валерий терпеливо принимает этот назидательный жест. Борис сдерживается, чтобы не зайти дальше. …Две недели этой весной изменили всю его жизнь. Он узнал о себе, что слаб, что склонен быть эмоциональным, импульсивным, человечным — и что в этом нет ничего страшного. Он обрел себя самого, и это первое, за что он всегда будет благодарен Валере. Второе — за самого Валеру, конечно же. Они не говорят об этом — их разговоры посвящены чему угодно: энергетике, экономике, даже политике — но не о любви. Но на самом деле Щербина влюблен как мальчишка. Иногда, взглянув на Валеру, он сбивается, теряет мысль, замирает на полуслове. И тот знает причину, знает точно, потому что каждый раз улыбается в ответ. Борису шестьдесят семь, но за эти годы никто никогда не улыбался ему так. Это словно наваждение. Осенью Валера переезжает в его квартиру, затеяв в своей ремонт — с тех пор там уже несколько месяцев на одном и том же месте, посреди комнаты, стоит стремянка, обои содраны, мебель запакована в чехлы. Вслед за Валерой в дом Щербины постепенно перебираются его вещи — книги, рубашки, ботинки, даже складной зонтик, который ему не пригождается: в дождливые дни Борис возит его на автомобиле. Его черная Волга уже примелькалась возле здания института, может, про них сплетничают? Щербина знает, что даже если так, — Валере наплевать. Он сам не может не беспокоиться об этом, но в те часы, когда шторы на окнах плотно закрыты, — Борис на время забывает все свои страхи. Жизнь с Валерой, конечно, непростая, — они оба уже немолоды, со своими привычками и убеждениями, но им так хорошо вместе, будто ради этого происходило все то, прежнее. Все поля, усеянные сначала костями, а потом пшеницей, все эти полуразрушенные здания с черными провалами вместо окон, коридоры с высокими потолками, кабинеты, обитые дубом, светящийся столп дыма в небе... Это была долгая дорога, и она привела его именно сюда. ...Он слышит, что случилось что-то непредвиденное, только по упавшей на зал тишине и по изменившейся интонации Легасова. — Потому что я солгал представителям МАГАТЭ, — говорит Валерий в ответ на какой-то вполне предсказуемый вопрос судьи. — Мы массово строим эти реакторы, содержащие в своей конструкции технологический изъян, просто потому, что это дешево. На Западе сразу отказались от таких реакторов, и в Америке тоже. И когда он произносит эти слова, Щербина понимает, что пяти лет у них уже не будет. Что сейчас Легасова повяжет КГБ и уведет прямо из зала суда. И нет такой силы, которая могла бы его защитить. Но от этого любовь Бориса становится только сильнее — и больше, чем этот зал, это здание, больше, чем весь этот город... Его Валера слишком честный, слишком смелый, слишком наивный — он слишком хорош для Щербины, старого партийного лиса. Вот и возмездие. В воздухе распространяется сладковато-тошнотворный запах полыни. *** Ему не дают даже приблизиться к Легасову, взять его за руку в последний раз, сказать ему хотя бы одно слово. Все, что они могут, — смотреть друг на друга до тех пор, пока Легасова не выводят из зала двое людей в форме. «Прости, — говорит его взгляд. — Но я сделал то, что должен». Борис думает о том, каким дураком был, как не понял сразу, чем всё закончится. Запоздало сожалеет, почему утром в прихожей не позволил себе сделать то, что хотел. Распустить узел этого дурацкого Валериного галстука - все равно тот не умеет его как следует завязать - расстегнуть рубашку, прижаться губами к горячей, нервно бьющейся жилке на шее, глубоко вдыхая знакомый запах, и наконец совсем потерять голову, увлечь Валеру в спальню, заняться сексом, опоздать на это проклятое судебное заседание... Глаза Бориса застилают слёзы. Сквозь пелену он замечает в дверях силуэт Чаркова и бросается следом, не раздумывая. В коридоре десятки взбудораженных людей - заявление Легасова всколыхнуло все научное сообщество. Борис теряет главу КГБ в толпе, каким-то чудом замечает его затылок, догоняет и хватает за рукав. — Ради бога! Что вы с ним сделаете? — почти кричит Щербина. Чарков останавливается. У него землистое лицо и неприметный серый пиджак — и все равно на фоне светлых колонн и стен он подобен черной кляксе. Он делает знак, и они отходят в нишу между колоннами. Чарков смотрит и не смотрит — его глаза как мертвые, и у Щербины пробегает холодок по коже. — Послушайте, какой любопытный анекдот я услыхал давеча за рубежом, — говорит Чарков. Он улыбается одними губами, пугающей неживой улыбкой. — Вы должны оценить. Итак, гелий заходит в бар. Бармен говорит ему: «Извините, но мы не обслуживаем благородные газы». А гелий не реагирует. Чаркову всё известно. У Бориса темнеет в глазах, и он прислоняется к колонне, пытаясь отдышаться. Чаркову известно, что было в Припяти тем майским вечером. Он откуда-то знает, как… …Валерий оборачивается к нему, приоткрывает рот, но ничего не говорит, только дыхание у него сбивается. Щербина делает еще один шаг, зажимая его между стеной и собственным сердцем. Валерий должен слышать, как оно частит, ощущать его трепыхание, его перебои. Он медлит, давая Легасову право самому решать. И вздрагивает всем телом, когда рука Легасова ложится ему на спину и гладит, мягко, но уверенно, как своё. Он испытывает ужас напополам с восторгом. Это лучше всех его грёз. Ему не приходится раздвигать упрямо сжатые губы: Валерий целует его первым. Это как запуск химической реакции. Последним осознанным жестом он оттаскивает Легасова от окна и увлекает вглубь комнаты. Солнце, мазнув Бориса по лицу, на миг слепит его, потом перемещается полосой на щеку Валерия, потом он ощущает спиной откуда-то взявшуюся здесь стену, похоже, они кружат по номеру — и целуются до потери дыхания. Легасов держит его крепко, как тогда, в вагончике. И Борису внезапно нравится отпустить контроль. Он стремительно утрачивает власть — но это почему-то не пугает. Словно из него в один миг выпарили все то наносное, что он сам о себе придумал — всю его неприступность и жёсткость, доходящую до грубости. С реальностью его сейчас связывает только ощущение стены под лопатками и солнечный свет на лице Валерия, делающий его серые глаза прозрачными. Он оказывается лицом к лицу со своими эмоциями, это как если бы радиация накопилась в нем до критической массы и начала отравлять кровь: сердце пульсирует в висках, рвется из груди. Щербина борется с пуговицами на легасовской куртке, а потом стаскивает с него майку. Грудь Легасова покрыта редкими рыжими волосами, и Борис никогда не думал, что мужское тело способно так на него действовать. У него встаёт сразу, он уже и не помнит, когда в последний раз было так. Он невольно отстраняется, — и Легасов понимающе тянется к его ремню. Что движет Валерием — интерес ученого, практический склад ума или что-то еще — Щербина предпочитает не думать. Потому что в этот миг чужие пальцы касаются его так хорошо и так правильно, будто точно знают, что делать. У Бориса как будто тепловой удар, от которого мутится сознание и темнеет в глазах. Он неверными руками находит пряжку ремня Валерия и не сразу справляется с ней. То, что Валерий тоже возбужден, для него хорошая новость — в той мере, насколько он сейчас вообще способен что-то воспринимать. Они сжимают друг друга и почти сразу находят общий ритм. Легасов хмурится, облизывает пересохшие губы. Его волосы растрепаны, один вихор прилип к влажному лбу. Он поднимает взгляд и смотрит в упор на Бориса. Это заставляет Щербину потерять остатки сдержанности. Он перехватывает инициативу, — еще один поворот по комнате, и они возвращаются к тому, с чего начали. Щербина прижимает Легасова к стене — ему нужна точка опоры, потому что ему кажется, что сейчас он лишится сознания — и прислоняется лбом к его лбу. Их движения становятся все более судорожными и резкими, дыхание сбито, Валерий цепляется за его плечо, — может, Борис тоже его последняя соломинка в этом водовороте? Щербине оказывается достаточно подумать об этом, чтобы кончить, и он в самый последний миг удерживает рвущийся наружу стон. Вслед за этим член Валерия начинает пульсировать в его руке. Борис на ставших ватными ногах идет в ванную комнату и приносит полотенца. Потом они добираются до дивана — жесткого и неудобного, но пока сгодится и так — Борис сам не знает, откуда берется это «пока». Они оба выглядят совершенно недопустимым образом — взъерошенные, полуодетые, в расстегнутых брюках, и Бориса охватывает желание привести себя в порядок. Он снова чувствует себя уязвимым. Хочется по привычке застегнуться на все пуговицы, повязать галстук, но он ловит взгляд Валерия, теплый и расслабленный, и вместо этого опускается рядом, обнимает его и неловко гладит — щека, подбородок, шея, грудь… Этими ласковыми прикосновениями он как бы ставит разметку собственной зоны отчуждения Легасова от всего остального мира. — В чем дело, Борис Евдокимович? — спрашивает Чарков без тени сочувствия. — Не понравился мой анекдот? — Ради бога, — повторяет Щербина, уже не стыдясь умолять. — Я старый человек, мне осталось совсем немного… — У КГБ нет к вам претензий, — говорит Чарков. — Ступайте домой. И позволю себе дать вам совет, как ваш друг, ваш давний друг… Забудьте фамилию «Легасов», никогда больше не произносите ее ни вслух, ни про себя, ни в мыслях. Потому что мы услышим даже ваши мысли. Еще полгода назад Щербина именно так и поступил бы — благоразумно ушел восвояси. Но не теперь. Теперь он знаком с Валерием Легасовым, и он не молчит, потому что Валерий не стал бы молчать. Не молчит, потому что правда дороже всего на свете. — Да он же спас вас! — говорит Щербина, и его голос крепнет по мере того, как расширяются глаза Чаркова за стеклами очков. — Он жизнь свою отдал… Спас вас всех! И тебя, слышишь, ты, мерзавец, дрянь! Вы все одной его пуговицы не достойны! Он кричит — и заходится приступом кашля. Это всё длится и длится, жжёт в груди, он начинает задыхаться. Чарков уходит, оставляя его одного. Наконец ему удается перевести дух. На рукаве пиджака и на манжете рубашки — кровавая мокрота. Он захлёбывается ужасом — *** …и просыпается. Сквозь шторы бьет свет. Щербина в своей московской квартире. Никакого суда, никаких чекистов, никакой крови — это был просто ночной кошмар. Но сердце так колотится в горле, будто хочет выпрыгнуть. Он поднимается и идёт в соседнюю комнату. Легасов ещё спит, завернувшись в одеяло. — Валера, — говорит Борис. — Я знаю, что ты сделаешь. Легасов продолжает тихо сопеть. Борис садится на край постели. — Я знаю, что ты сделаешь, — повторяет он и в бессильном отчаянии толкает его в плечо. Легасов просыпается. Приподнимает голову и мутно смотрит на Бориса, один вихор прямо надо лбом стоит дыбом, — с ним невозможно бороться, помогает только вода и расческа, и то ненадолго. Можно сказать, что этот вихор — средоточие всего легасовского упрямства. — Что случилось? Который час? — говорит Валерий хрипло. Рыжие ресницы делают его взгляд всегда таким беспомощным, что Щербину захлёстывает нежность. Но он не позволяет себе отвлечься. Его кошмар еще слишком осязаемый. — Я знаю, что ты сделаешь, — произносит он в третий раз. — Там, на суде. Я знаю, что ты им всё расскажешь. Про реакторы. Что они дешёвые и небезопасные. И знаю, что будет потом. Начнётся травля, тебя вышибут из института, лишат званий… Возможно, посадят за разглашение государственной тайны. Ты этого хочешь? Легасов трёт глаза кулаком — так же делает внук Щербины, с той разницей, что внуку четыре. А может, и нет разницы: Легасов порой как ребенок в своей прямоте и бесхитростности. — Ничего я не собираюсь рассказывать… Мы же договорились… — бормочет Легасов, снова укладываясь щекой на подушку. Борис знает, что это не так. Что они, может, и договорились, но с собой-то Легасов не договорился. И он не позволяет ему замять этот разговор. Трясёт за плечо, выдёргивает из мира грёз, и взгляд Легасова становится осмысленным и недовольным. — Ну, что ты? — ворчит он. — Я на твоей стороне, — напоминает Борис. — Послушай. Знаю, ты не можешь иначе, но этим ты доломаешь свою жизнь. Мне тяжело на это смотреть… Потому что я люблю тебя, Валера, — эти слова даются ему так просто, что он сам удивляется, почему не говорил их прежде. — Ты — всё, что у меня осталось. И, ради нас обоих, я предлагаю тебе другой путь. — Какой другой путь? — Легасов окончательно просыпается, из-под одеяла показываются его взъерошенная голова и плечи. — О чем речь? — О правде, — говорит Щербина. — Я тоже хочу, чтобы люди узнали всю правду. Но давай не так. — Да как? — начинает раздражаться Легасов. — Просто по-другому. Поднимайся, я сделаю завтрак. Через четверть часа, когда причёсанный Легасов сидит за столом на кухне Бориса — теперь на их общей кухне — Щербина ставит перед ним тарелку с омлетом и кладёт небольшую коробку. — Вот, привёз из ФРГ когда-то, и даже ещё не пользовался. Легасов открывает коробку и некоторое время удивлённо смотрит на маленький кассетный магнитофон. Потом поднимает взгляд на Щербину. — Ты запишешь всё на кассеты. А я помогу это распространить где нужно — в научном сообществе, среди журналистов, даже на Западе, если попросишь, — говорит тот. — Тогда тебе конец. Они быстро поймут, откуда дует ветер. — Поймут, но не быстро. На наш век хватит. Они молча смотрят друг на друга. Борис знает, как там, под воротником рубашки, на шее Валеры бьется жилка, и от этого его вдруг бросает в жар. И Легасов начинает едва заметно улыбаться, хотя вот только что оба были серьезны. — Ладно, — говорит он. — Сделаем, как ты скажешь. И я тоже люблю тебя, Борис.