insomnia

Hard time believing if I don't see it Like a secret, you lie to keep it, oh..

Твой игнор доведёт его до ручки. До отчаяния. До конца. С твоих пересохших губ срывается густой дым энной по счёту сигареты. И ты душишь её, прикусывая фильтр и прикрывая глаза. Твой смех отдаётся эхом, пульсирует в висках и бьётся наперебой с сердцем, как мячик для пинг понга. А потом твой хриплый голос: хриплый, потому что нужно что-то отдавать взамен за четыре октавы. Хотя ты бы и их с радостью прокурила. - Я так больше не могу... - делаешь последнюю затяжку и не торопишься ничего пояснять. Спешить некуда. Впереди вся ночь. Впереди вся жизнь. Впереди нихуя, и ты это знаешь. И молчишь. Он достаёт из пачки ещё одну сигарету и, зажимая её губами, наклоняется к зажигалке в твоих руках. Он курит, а ты вдыхаешь. Вдыхаешь так глубоко, словно пассивное курение даст тебе больше, чем целая пачка, выкуренная за прошедшие сутки в полном одиночестве. В гордом одиночестве. Просто твоя гордость завалялась в такси на заднем сидении, пока ты ехала к нему через всю Москву, наматывая сопли на кулак. Наматывая круги. Наматывая нервы. Просто не осталось ничего, что могло бы тебя спасти. Антидепрессанты в бокале белого вина. Пачка сигарет, купленная по пути в алкомаркете у дома. Один телефонный звонок, на который ты имеешь право, но не пользуешься. Во имя собственной гордости. Во имя собственного бессилия. Когда дрожащими кончиками пальцев ищешь его номер в телефонной книге и находишь в «пропущенных», выделенных красным, специально для таких случаев. И запрещаешь себе касаться строки с его именем, потому что страшно. Страшно, что не ответит. Или хуже того: сбросит. - Я знаю, - равнодушно бросает он, отчего тебя бросает в дрожь. И вы снова курите и молчите. Молчите и курите в угнетающей тишине его спальни, что уже насквозь пропитана запахом табака и вашей-историей-типо-любви. Ты слишком красивая для всего этого. Для того, чтобы сидеть на этом прокуренном подоконнике и думать, что всё когда-нибудь будет иначе. Это как бояться бедности, поправляя «Картье» на запястье и «Шанель» в ушах. Так же утопично. Нереально. Химерно. Тупо. - Ты меня любишь? - ты запрокидываешь голову к потолку в надежде, что он не поймёт, что ты чувствуешь и на какой ответ рассчитываешь. Он на секунду замирает, как бы оценивая ситуацию и пытаясь понять, зачем ты спрашиваешь; зачем ты мучаешь вас обоих; зачем ты вообще приехала. Он ничего не отвечает, уже достаточно наговорив лишнего пару дней назад и ясно дав понять тебе всё и даже больше. Его кулак врезается прямо в стену, в сантиметре от твоего лица, и ты внутренне пропускаешь разряд тока, разумеется, испугавшись. Очень сильно испугавшись. Ты хватаешься за него руками в попытке остановить, прежде чем с кухонной столешницы слетает пустой стакан и чашка из под чая. Ты пытаешься удержать его рукой за запястье, переоценивая собственные силы и возможности. И ты даже не кричишь: ты тихо шепчешь «Хватит, Дим», наблюдая за тем, как он превращает твою кухню и жизнь – в руины. - Между нами ничего не было, - успеваешь сказать ты, после чего ещё один стакан, притаившийся в углу, с грохотом летит на пол. И ему уже совсем неинтересны твои тупые оправдания. Аргументы, факты, отговорки. Все твои слова – тупая ложь. Всё, что он не хочет слышать, – причина, а не следствие. Ты порываешься убрать осколки, считая это самым важным из всего происходящего. Произошедшего. Ты ступаешь босыми ногами на паркет, не замечая, как один из осколков тут же впивается в ногу, и ты невольно вскрикиваешь. И ему больше не всё равно: он резко оборачивается и едва слышно произносит междометие, полностью описывающее эту ситуацию. Он молча помогает тебе добраться до спальни и усаживает на кровать, попутно вспоминая, где у тебя хранится аптечка. Спросить об этом напрямую ему не позволяет обида, однако совсем не мешает с большим упорством открывать кухонные шкафчики в поисках необходимых вещей для оказания первой помощи. Первой и последней. - Щас будет больно, - предупреждает он, как будто десять минут назад было иначе. Как будто один несчастный осколок способен сделать больнее, чем он сам. Ну, что за дичь? Это бред. - Щиплет, - ты взвизгиваешь от боли. Кровь медленно стекает по стопе, а перекись водорода вступает в реакцию и шипит, и он видит твоё выражение лица и смиренно дует, чтобы облегчить твои страдания, как в детстве. Если бы не февраль, он бы сбегал за подорожником. Он аккуратно перематывает твою ногу бинтом, по правде говоря, чувствуя свою вину за причинённый вред и нанесённую травму. Он не хотел так. Наверное. Иначе это было бы уже слишком. Слишком жестоко по отношению к тебе. Он куда-то уходит, оставляя тебя одну, но при этом не покидая пределы квартиры. Судя по звону побрякивающего стекла, он подметает на кухне осколки, и вас обоих это успокаивает. Только это. Нога болит, но это последнее, что тебя сейчас волнует. Ни один пережитый стресс не оправдывает его гнев, распространяющийся в основном на посуду и стены. На тебя лишь косвенно. Но на тебя тоже. - Я подмёл осколки, но лучше пройтись пылесосом на всякий случай, так что пока не ходи босиком или вызови клининг, - он приземляется на край кровати и говорит абсолютно спокойно, - За посуду я заплачу. Вмятина на стене не особо видна, но, если хочешь, я с ней что-нибудь придумаю. Ты растерянно смотришь на него, не понимая, насколько серьёзно он всё это говорит; насколько важнее для него нанесённый ущерб, чем ты сама. Выстави ему счёт в компенсации морального вреда. И не только морального. - Я тебе не изменяла, - на выдохе произносишь ты, пока его внимание приковано к тебе целиком и полностью; пока он сосредоточен на твоих проблемах, а не на своих. Хотя, по-моему, это теперь ваши общие проблемы. Он обводит взглядом пространство спальни, как бы анализируя и не как бы – не веря. Он прикрывает глаза, проводя рукой по твоей перебинтованной стопе. Он раскаивается только из-за двух стаканов и чашки. Больше не из-за чего. - Мне всё равно, - звучит не очень убедительно от человека, что был в шаге от капитального ремонта твоей кухни. Он уходит, не оставляя вам шанса на дискуссию на эту тему. Даже шанса на банальный разговор двух взрослых людей. Он просто уходит. - Я просто хотела, чтобы тебе было больно! - выкрикиваешь ему вслед ты, поднимаясь с кровати и ступая на ногу, превозмогая боль. Его и свою. Это такой закон бумеранга, где душевная боль заменяется физической, но не меняется ровным счётом ничего. Боль остаётся болью. - Спасибо, - кивает он, невесело усмехаясь, - У тебя получилось... Разбитая посуда и вмятина на стене оказываются такой мелочью по сравнению с его уходом, что становится не по себе. Нога заживает быстрее, чем всё остальное. Всё остальное начинает сводить с ума. И тебя, откровенно говоря, кроет. Попытки заснуть тщетны, словно бессонница – одно из побочных действий его ухода. И тогда ты не спишь, а просто замираешь: лежишь с закрытыми глазами, надеясь обмануть свой мозг и саму себя. А в голове столько мыслей, что, если они когда-нибудь покинут твою голову, освободят её насовсем, то больше ничего и не надо. Он тушит сигарету и отодвигает пепельницу в другой конец подоконника, подальше от тебя, опирающейся об его край. Ты устало смотришь на него в ожидании ответа на свой по умолчанию глупый вопрос, будто бы он хоть что-то прояснит. Ответ. Ты не спала в общей сложности двое суток, мучаясь от бессонницы и от разделённо-неразделенной любви. Последнее вам только предстоит выяснить. Терзаясь в смутных сомнения касаемо его чувств, твоей измены и ваших отношений, можно прийти к чему угодно. Прийти и уйти. Навсегда. - Нет, - он обрывает все твои ожидания одним словом. Разбивает тебе сердце. Разрывает пространство, что поровну делится на все «за» и «против» где-то глубоко внутри. Ты с трудом выдавливаешь из себя из улыбку: такую высокомерную и в то же время безнадёжную. Намереваешься доказать ему и самой себе, что тебе не больно, но вы оба в курсе, каково тебе на самом деле. И ты не вывозишь всю его честность, всю ту откровенность, которой он предпочитает тебя добить. Как будто тушит эту самую сигарету именно об тебя, а не об дно пепельницы. Как будто есть что-то глубже того дна: как будто у него есть кто-то, кого он любит сильнее. Ты не уходишь, не сбегаешь, не впадаешь в истерику и даже не уточняешь, насколько честным был его ответ. Тебе тоже всё равно. Как и ему. Ты не знаешь, что вообще можно сказать в такой ситуации. В двух домах отсюда живёт твоя некогда близкая подруга: можешь объединить «звонок другу» и «помощь зала» и наведаться к ней за советом в два часа ночи. Это не приведёт её в восторг. Это вообще ни к чему не приведёт, но попытаться можно. Он притягивает тебя к себе, крепко сжимая в своих объятиях, и старается не любить ещё больше. Ещё сильнее. Он требовательно целует тебя в губы, невзирая ни на что и не опасаясь за последствия. Дышать сквозь сигаретный дым, сквозь все твои «Я так больше не могу», сквозь всё, что ему кажется наглой ложью. Выдыхать через лёгкие, через твоё «Я тебе не изменяла», через его железо-бетонное «Мне всё равно» вопреки всем твоим ожиданиям. Он уверен, что ты крепко спишь в ту секунду, когда ему становится нестерпимо больно от собственных слов в твой адрес. В ту секунду, когда его «Нет» перестаёт иметь хоть какую-то силу и теряет всякую ценность. И он с горечью признаёт собственную неправоту в виде едва слышного: «Я тебя очень люблю»; в виде едва ощутимого поцелуя в висок – почти в упор, одним выстрелом; в виде едва заметного взмаха твоих ресниц от того, как больно бьёт под дых всё вышеперечисленное. Ты мучаешься от бессонницы третьи сутки, но он об этом не знает, и это губит вас обоих. Теперь это всё же ваши общие проблемы. Ты уже сама не знаешь, чего хочется больше: выспаться или не слышать всего этого. Ты вздрагиваешь, но до последнего не подаёшь виду, притворяясь мёртвой, а не спящей, чтоб уж наверняка. Он добавляет ещё тише: «Просто я тоже хотел сделать тебе больно», чувствуя себя так паршиво, что никому из вас не легче. И не проще. И не лучше. Ты кладёшь палец на запястье, нащупывая радиальную артерию и мысленно отсчитываешь то ли удары, то ли секунды, то ли количество шансов заснуть прямо сейчас. В уже другую ту самую секунду, о которой ничего не будет известно. - Один/один, - разочарованно вслух подмечаешь ты, не выдерживая и горько усмехаясь.

Can we begin again? Just start over...