не-человек

      Они скандируют «Король!», потому что верят в ту часть меня, от которой я уже давно отрекся; нет, часть, где я чудовище все еще при мне, часть, где я одной крови и плоти с низшими существами все еще при мне; часть, где я стою над ними уже давно сдохла, сгнила в склепе, где я похоронил себя. Похоронил заживо? Если бы я был живым на тот момент, живым я перестал быть в тот момент, когда умерла она.       Нет. Она в моих мыслях жива всегда, остается по сей день, смотрит на меня, как на идиота, будто мне есть, что сказать ей. Я не могу. Я хочу касаться ее прозрачной кожи и путаться в волосах, которые волнами струятся по плечам; она тоже тянется ко мне, обжигается каждый раз похлеще меня; ей около двадцати пяти, я помню ее четырнадцатилетнюю, грустную, с бременем, повисшим на ее плечах тяжелым грузом. Влюбился. Так глупо, ведь я тоже еще был мальчиком, не самым открытым и добрым, а в нее влюбился; она просто любит животных, как и я, она спасла собаку от неминуемой каторги – я ценил в людях доброту; не влюбился, проникся уважением. Влюбился все-таки.       Аслан сильнее, выше, бьет четко и в цель. Я – слабак, слабак, каких поискать, а он даже нездешний, тоже пленник, русский, кажется, веснушки выдают. Он протягивает руку, улыбается, оголяет себя всего передо мной, зла точно не желает, просто он сильнее, что тут поделать. Лео бросается на меня так же, чувствует превосходство, у него широкие плечи, телосложение спортсмена, а я, так, франт в галстучке в горошек; удивляется. Он добрый, ласковый, учтивый, Лайя на него наглядеться не может, поэтому он бросается на очевидно слабого меня; у Аслана левая рука медленнее, у Лео та же беда, он удивляется. Одними губами шепчет «Как?» и понимает, что знает меня больше пяти веков, а потом эта мимолетная искорка в его глазах гаснет под тяжестью древнего устройства для пыток.       «Король!». Отвлекся от тварей, которые ждут, когда я выйду к ним в серебристых доспехах и решу их проблемы; как признаться им, что я больше не король, что я такая же болотная тварь, как и они, если меня вскрыть, то из меня потечет зелено-вязкая жидкость, такая же, как у них. Ноэ скалится.       – Люди ничтожны.       Люди. Вот бы и мне снова человеком побыть, надеть на себя шкуру того Влада, которому она улыбалась, в котором Лале видела целый мир, не отшатывалась в ужасе, рассматривая серую кожу, сквозь которую прорезаются вены; как я мог подумать, что она моя. Лале была моя, а я покорно отдавал ей себя, «Король!» скандируют они, а я никогда не был королем, я всегда был в подчинении у нее. Она смеется.       – Я не буду твоей женой, Влад.       Лучше бы я тогда оставил ее с Асланом. Стоп, стоп, стоп… хочу запомнить ее в ярко-бирюзовом платье, на котором камнями вышиты узоры – странные наряды у этих турков – а она кружится, полы платья развеваются вокруг нее, босыми ногами шлепает по мокрой земле и улыбается. Мы тоже улыбаемся.       Быть ребенком было так просто, так просто было чувствовать, так просто было быть ничем, скрываться за фасадом своего равнодушия и с замиранием сердца смотреть, как она двигается, говорит, танцует, как смущается, как смотрит в мои глаза, не такие голубые, какими она их описывала, не такие чистые, какими она их видела.       – Она в тебя влюблена, – говорит Аслан так просто, будто снова повалил на землю какого-то амбала, для него легче некуда.       – Я не понимаю о чем ты, – он ради нее свернет горы, я и рядом не стоял со своей равнодушной миной.       Лео кидает нож.       – Ты запал на нее!       Шесть веков прошло, а он все тот же: проницательный, чуткий, чувствует мир вокруг себя на другой частоте; он ради нее откажется от своей пыльной работы, от своих заморочек, поправит рыжие волосы, – его рыжие-рыжие волосы, которые на солнце переливаются блеском, я так скучал по его изумрудным глазам, самым честным глазам, – улыбнется ей и никогда не предаст. Я же больше не могу обещать ей свою верность.       Солнце жжет кожу нечистой силы, свет и тьма в противоборстве с самого начала времени, а в ней свет горит огнем, он меня сжигает, я – ледяной великан, она растапливает мое тело, покрывшееся вековой гнилью, и душу, очерствевшую в подземном склепе. Лайя напоминает мне ту девочку, которую я так страстно любил в юном возрасте, – она хватается за кувшин с водой и падает… нет-нет, не то воспоминание, лучше про то, как она маленькими пальчиками по моей груди проносится, по груди, которая еще не исполосована омерзительными шрамами, рваными, хаотичными, как и вся моя жизнь после того, как… нет-нет…       По губам Аслана стекает алая кровь, такая густая, горячая, я ловлю его… нет-нет. Воспоминания просачиваются, как кровь сквозь старые, пожелтевшие бинты, эта рана не затягивается, со временем становится только больше, саднит, будто порезался вчера, а это многовековые раны.       Ноэ колдует, – у него выразительные длинные пальцы, – стряпает из меня приличного человека.       – Только ты не человек, Влад, уж помни об этом.       Не человек, не-человек, нечеловек: новое понятие для моей идентичности; Лайя знает, что там есть «не», но обращает внимание только на человеческое во мне, я забываю про это пресловутое «не», о котором спешит напомнить Ноэ. Ненавижу! Ненавижу его глаза, лукавые, шаловливые, он пытается ее у меня отобрать, он пытается мне показать, что она, как все; она поддалась на внешний вид, на деньги, на картины, на искусство, нетленное, вечное, она не любит меня, любит шкуру, в которую меня Ноэ поместил и из подземелий вытащил… а Лео? Лео любит Лайю, поэтому прикидывается хорошим парнем, ему на меня наплевать.       – Эти люди не твоя семья, – говорит Ноэ.       Глаза Лале и Аслана: детские, такие чистые, еще не замыленные взрослостью разочарования, еще живые, живые, живые… Лайя и Лео не они.       – Так странно, – говорит Лео, когда мы сидим за столом, он пьет крепкий кофе, – я знаю тебя пару дней, а кажется, будто…       Он запинается. Негоже в таком своему сопернику и недругу признаваться, а я чувствую, что за зеленью глаз еще осталось что-то. Но как? Ноэ пожимает плечами. Продолжает говорить, что это не они, не моя семья.       Лео смеется, кружит Лайю, они двигаются в ритм бархатистой мелодии, сливаются с другими парами, которые так же наслаждаются музыкой, но я смотрю только на них: они нашли друг друга в вечности скитаний, нашли меня, своего брошенного друга, который хотел было забыться и иссохнуть во тьме; Лайя выхватывает меня глазами из толпы, она знает, что я любуюсь ими, я так скучал по ним.       - Это было красиво.       Слабак. Ноэ ядовито выплевывает в меня мнение о сложившейся ситуации.       – В тебе сила Дьявола, в тебе сила Дракона, а ты расклеился из-за парочки фриков из страны фастфуда. О чем ты, Влад, дорогой? В тебе ненависть темной стороны нашего мира, твое лицо видели перед смертью тысячи человек, прежде, чем в ужасе сгинуть…       – Прекрати, Ноэ.       Я люблю ее так сильно, что отмершие клетки вновь начинают функционировать в организме, будто никогда не умирал, будто никогда моя душа не была поделена поровну на темную и светлую части, в итоге победило разложение; мы с ней части одного механизма и друг без друга не можем, но и друг с другом никак, она – свет, я – тьма, нам никогда не состыковаться.       Она жаром сметает все на своем пути, обхватывает мое лицо пальцами и притягивает к себе, а боль невыносимая, человеческое бытие так и рвется разорвать всю магию, я терплю: странное удовольствие, чувствовать ее нежные губы и острые ножи, прорывающиеся сквозь оболочку. Губы у меня наверняка холодные, как у мертвеца, как и руки; я бледное пятно на ее яркой жизни. Я забываю, как дышать, когда она в тонком серебристом платье выходит из своей комнаты, улыбается наивно, будто не знает, что она самая красивая женщина.       «Фу, как пошло» – едкий голосок Локида в моей голове.       Лео в темно-синем костюме подплывает к нам из толпы людей; они чудесные вместе, совсем не потеряли своего шарма, такие же взбалмошные дети, которые крадутся по влажной траве в поисках приключений. Мы снова вместе, они – мои, а я – их.       Лео стекает по моим рукам бездыханным телом, он всегда был сильнее меня, а теперь легкой вуалью ложится на землю, Лайя испуганно подползает к нему, прижимается к его виску пересохшими от страха губами. Сердце у Лео отмеряет коротенькие промежутки, иногда замолкает и снова жадно колеблется в грудной клетке; по шее стекают две аккуратные струи крови… Аслан с кровоточащей раной умирает в моих руках, я не в силах его спасти. Сердце, такое ласковое, нежное сердце, не бьется больше под ребрами.       – Убереги ее, – шепчет он.       Лале смотрит на меня красными от слез глазами, ненависть, всего лишь на миг, но ненависть проскальзывает в ее светло-карих глазах; у Лайи та же искра, секундная ярость.       – Ты повел его на эту войну, – говорит Лале, падает на колени.       «Из-за тебя он умирает» – в мыслях у Лайи.       Не уберег. Ни ее, ни его, ни даже себя.       Лайя часто молилась. У нее была вера. Бог пытался спасти ее от смерти, от проклятия замужества, от нечестивого брака; а она пошла против всех, чтобы быть со мной; Он наказал ее за это. Я помню, как она умирала от чахотки, кашляла кровью, в последний раз выплюнула остатки легких на свадебное платье, и так сладко улыбнулась, обнажая кровавые зубы; она уронила руку на вазу с цветами, и лилии раскинулись вокруг ее головы, словно ореол.       Который раз мы с ней прощаемся. И всегда слезы на ее щеках, я целую ее в последний раз, преодолевая глухую боль в груди. Она кладет руки на мою грудь и легонько отталкивает, я делаю шаг назад, отпускаю ее. Сколько раз еще нам нужно расставаться, чтобы понять, что так только хуже. Сколько раз еще я не уберегу ее от собственных демонов.       Один из таких демонов, взращённых мной, уже шагает по пятам; я чувствую присутствие черного, мрачного, того, что источает опасность; ему нужна она; мой брат с прелестными серыми глазами – воплощение зла, воплощение тьмы и уничтожения, он уже тут, черный человек с белыми глазами.       Я цепляюсь за ткань ее зеленого плаща пальцами, но она все равно убегает, я слышу, как ее каблучки цокают на лестнице, как она сдержанно всхлипывает; машина двигается дальше, птицы кричат в небе, тучи рассеиваются, часы остановили свой ход…       Лале обнимает меня крепко, складывает руки в замок у меня за спиной, поднимает подбородок ко мне и смотрит, очарованно, целует меня в щеку и говорит, что никуда не отпустит. Она совсем крошечная по сравнению со мной, но одно ее слово способно удержать меня от тысячи поступков; я еще не привык улыбаться, но рядом с ней хочется быть живым, рядом с ней маска равнодушия кажется бессмысленным атрибутом; рядом с ней мир кажется ярче. Мне почему-то никогда не было места в мире, я всегда был лишним в этой сказке; оказалось, что мое место подле нее, во всех жизнях.       Лицо Лайи освещает огонь камина, на нем переливается смущение и желание. Она готова броситься за мной в пекло, словно ищет повод, закричать громко-громко, что все ради этого чувства между нами сделает. Мы знакомы неделю, я знаю ее с пятнадцатого века. Я завидую ей: я бы тоже хотел обратно, перемотать бы пленку на шесть столетий назад, снова пройти мимо нее, и понять, что это навсегда, что вечность теперь берет свое начало в этом моменте; когда она скользит по моему злобному лицу и отворачивается к Аслану, когда я смотрю на них и понимаю – я пронесу эту боль до конца.

девочка моя прекрасная, уйми же эту боль