Красная плюшевая

— Короче, очередь сзади уже начинает шипеть и материться, я пытаюсь не заржать в голос, а этот уебан так и стоит на кассе и вертит две одинаковые валентинки! Тёма фыркает, стаскивает свитер через голову, пока Валентин раскладывает продукты из пакетов по полкам в холодильнике. — Ну серьёзно, Валь, два вырвиглазных красных сердца в блёстках! На одном — «моей зайке», на другом — «моей пусечке». — Пусечке? — Валентин поднимает брови, задумчиво качает головой. — Ну что ж… кому-то нравится именно такой способ выражения нежности. — Нежности, — Тёма кривится, будто рот залепило сладкой ватой. — Бля, я не знаю, что у этих девчонок в голове. Из моих бывших одна только… ну да, только Юлька более-менее вменяемо относилась к этому дебильному празднику. Тёма забирается рукой в последний оставшийся пакет, сосредоточенно шуршит им, искоса поглядывая на Валентина: не рассердится ли? Пока Тёма пытался гулять с Юлькой, товарищ полковник гонял его так, что, казалось, на Тёмином месте он предпочёл бы кого угодно, хоть пришельца из космоса. Кто ж знал, что через пару лет Тёма опять будет в эту квартиру приходить — уже не к Юльке. — Я рад, что воспитал достаточно благоразумную личность, — Валентин слегка усмехается. — А что, тебе никогда не хотелось, — он задумчиво морщит лоб, — романтики? — Да нахуй, — со смешком вырывается у Тёмы, — чего ради? Вышагивать с тёлкой под ручку, чтобы все видели, какая она крутая — у неё парень есть? Заходить в контакт и видеть свою морду в рамочке из сердечек? — он передёргивает плечами, вспомнив одно такое творение своей бывшей. — Валь, а знаешь анекдот про врача и красную плюшевую жопу? — Знаю, — Валентин серьёзно кивает. — Рад, что ты не любитель этого праздника, Тём. — Почему рад? — Тёма смотрит с интересом, устраиваясь на табуретке, подтягивая к себе блюдце с конфетами. — Меньше тратиться? — Просто я тринадцатого вечером уезжаю под Ярославль, — Валентин берёт свою кружку, подходит к раковине — сполоснуть. — Вернусь, скорее всего, уже на выходных. Включается, шумит вода, а Тёма замирает с открытым ртом и с надкушенной конфетой в руке. В голове носится хуева туча вопросов, от которых мозги взорваться готовы, но ни один из них не хочет формулироваться в слова, чтобы Тёма хотя бы вслух спросить мог — без лишнего мата и бестолкового мычания. Вода перестаёт течь, с тихим стуком прикрывается дверца шкафа. Тёма слышит шаги, и Валентин, отодвигая стул, садится рядом, подпирая подбородок ладонью. Смотрит внимательно. — Ну ты чего? — слабая улыбка в уголках рта, пальцы дотрагиваются до Тёминой щеки. Тёма бы их прямо сейчас обхватил, погладил, длинные, сильные, ласковые — и похуй, насколько это сопливо. Но Валентин уже убирает руку, смотрит с мягкой усмешкой. — Обычная инспекция, Тём. Никаких рисков. Я вернусь дня через три — а может, и раньше. — Да не вопрос, — Тёма фыркает, — работа есть работа. Только, бля, это нечестно, — он смотрит Валентину в глаза, прищурившись, и, когда тот вопросительно поднимает брови, со смешком выдаёт: — Кого я теперь буду заёбывать открытками «Будь моим Валентином»? Лебедев вздыхает, смотрит на Тёму едва ли не с жалостью. В кого ты, мол, у меня такой отбитый. — Тём, — негромко, с расстановкой, — так ведь я — уже, если ты не заметил. — Ну да, — Тёма придвигается ближе, задевая под столом Валино колено, — ты уже… сколько лет как Валентин? Пятьдесят… два? Три? — Артём! — чёрные брови хмурятся, но смотрит Валентин вовсе не сердито. Он вообще по теме возраста не сильно загоняется, Тёма успел заметить. — Сейчас возьму тебя за шкирку и ремень достану. — Не надо ремнём, товарищ полковник, — смеётся Тёма, — я всё равно… неперевоспитуемый, вот! В уголках тонких губ прячется улыбка, пальцы трогают Тёмин висок, ерошат наэлектризовавшиеся после свитера волосы. — Ну должен же я хотя бы попытаться.

***

В гараже с пацанами решили единогласно, что четырнадцатое — рабочий день. И очень даже прибыльный, кстати: звонят сразу два долбоёба, торопившиеся к своим «половинкам» и на голом льду не вписавшиеся в поворот. Правда, Русу и Женьке надо уйти пораньше. Тёма хмыкает с пониманием: что поделаешь, если любовь тебя в задницу укусила. Ну то есть какая там любовь — просто в штанах ноет, а если ради того, чтобы покувыркаться в койке, надо принести коробку рафаэллок и красную плюшевую жопу с надписью «моей зайке», наверное, оно того стоит. Снимая колесо, он слышит краем уха историю Питона о какой-то подружке одного из корешей, которую зовут Валентина, и как её, типа, задрали уже праздничными подколами и подкатами. Все ржут, а у Тёмы под рёбрами что-то сжимается тоскливо, и он распрямляется не сразу. Валентина. Валя. Хорошее имя, и нехер тут смеяться, на самом-то деле. После ухода Руса и Женьки в гараже становится чересчур тихо, даже как будто темнеет, и Питон косится на Тёму с какой-то понимающей ухмылкой. — Давай, что ли, прикрывать на сегодня лавочку, — бормочет он. — Можно махнуть в центр, в бар завалиться, наверняка там какие-нибудь цыпочки грустят в одиночестве. — Иди, если хочешь, — Тёма пожимает плечами. — А ты чё, домой, нажираться? Да забей, Тём, не хандри, всё будет заебись! Пошли. Мне, по чесноку, тоже лень клеить кого-то. Посидим хоть, перетрём по-братски. Спорить неохота, и Тёма тащится за Питоном. Действительно, не всё ли равно, где. До дома он добирается уже около полуночи, порядком замёрзнув. Что ж за херота: снега нет, а мороз такой, что за пять минут от метро в сосульку превратишься. А почему, собственно, за пять? Ему же, вроде как, дольше идти? Обнаружив себя перед сине-белой высоткой Лебедева, Тёма смачно матерится вслух, выдыхая клубящееся белое облако. На всякий случай проверяет ключи в кармане — все на месте, и свои, и от Валиной квартиры. Юлька сегодня вроде у каких-то друзей своих ночует. Ну и какой смысл тащить свою задницу по холоду через три квартала? Погромыхивая ключами, Тёма расслабленно-шатающейся походкой бредёт к подъезду. В квартире, как он и думал, никого. Темно, тепло. Тёма, не снимая куртки, проходит в «свою» комнату, плюхается на диван. Трёт виски: башка соображает плохо. Грёбаный вискарь, разбодяженный хуй знает чем. Грёбаный день святого Валентина. Вали. Ва-леч-ки. Тёма уже почти засыпает, откинувшись на спинку, когда его озаряет гениальная идея. Он встаёт, цепляясь за дверцу шкафа, и плетётся к Юльке в комнату: то, что ему нужно, может быть только там. Он обшаривает стол, под ноги сыплются тетрадки, блокноты, карандаши. Оп-па, нашёл. Тёма выбирается в прихожую, кое-как всовывает ноги в ботинки и закрывает за собой дверь. Спускается вниз, выходит во двор. Спустя хуй знает сколько времени — увлёкся, на часы смотреть и не думал — возвращается. Зубы выбивают мелкую дробь, пальцы синие, так что, недолго думая, Тёма скидывает свитер, джинсы, трусы с носками на пороге ванной и сворачивается в комок под струями горячей воды. Выбирается в коридор, кутаясь во влажное полотенце, бредёт в комнату, держась за стенку рукой. Душ вроде помог, но не сильно: Тёма кое-как устраивается на диване, прижимаясь спиной к подушкам, греет руки друг об дружку, думает, что надо бы выпить горячего чаю. И на сей раз уже засыпает окончательно и бесповоротно.

***

Что-то щекочет нос, щёку, губы. Тёма недовольно морщится, пытается отвернуться, но щекотка никуда не девается, и он дёргает головой, открывает глаза. Из коридора к нему пробивается слабый свет, он лежит голый под чем-то мягким и тяжёлым, тёплые пальцы осторожно и настойчиво раздвигают ему губы. Тёма узнаёт их инстинктом раньше, чем успевает разглядеть склонившуюся черноволосую голову, и послушно приоткрывает рот. На язык ложится что-то прохладное, гладкое — Тёма сжимает зубы, и во рту уже полно сладкого сока. Тёма жует нежную мякоть, и пальцы вкладывают ему в рот ещё такую же штуку, и ещё одну. — Черефня, — бормочет Тёма с набитым ртом, приподнимается, опираясь на локоть. Валентин смотрит задумчиво, мягко — Тёма обхватывает его за шею, прижимается лбом к его носу. — Валь, откуда? Я её с прошлой весны не ел! — Соскучился? — вкрадчиво уточняет Валентин, опускаясь рядом с Тёмой, обнимая сквозь плед. Тёма энергично кивает, черешню вообще не имея в виду: — Очень! Ладонь Валентина скользит по Тёминой спине, оглаживая. — Не замёрз? — Валентин негромко усмехается. Не дожидаясь ответа, сдвигает плед, обводит кончиками пальцев контур татуировки между лопатками. Тёма вздрагивает, по голой спине бегут мурашки, и Валентин забирается с ногами на диван, ныряет под плед к Тёме. — Я подумал, — жаркий шёпот на ухо, — нежности всякие ты не любишь — так хоть накормить тебя чем-нибудь праздничным. Тёма обхватывает спину Валентина обеими руками, вжимается коленом между ног. Трётся щекой о щеку. Тёма понятия не имеет, как нормально, по-человечески, чтоб не дебильно и не сопливо, высказать, что хуй с ними, с нежностями — от Вали он возьмёт всё, что угодно, всё, что Валя захочет ему дать. И сам даст всё, что Валя захочет. Лишь бы Валя хотел чего-нибудь. — А я надпись видел, — Валина ладонь сползает ниже, трогает Тёму за задницу — легонько, расслабленно. Тёма вздрагивает, и вторая рука крепче обнимает его под лопатками. — Какую ещё надпись? — Прямо под фонарём, — пальцы вжимаются сильнее, пощипывают ягодицу. — Снег пошёл, но видно хорошо — мела кто-то не пожалел. — Да? — Тёма, изловчившись, приподнимает руку, проводит по Валиной груди — курчавая поросль щекочет ладонь. — Забей ты, мало ли фигни всякой малолетки пишут. — Там написано «Валя, я тебя люблю». И дюжина восклицательных знаков. — Пфф, — Тёма вжимается горящим лицом в Валину ключицу, — я ж говорю, долбаёб какой-нибудь по пьяни тёлке своей написал. Она его нахуй пошлёт за тупые художества. И правильно сделает. Валины ладони обхватывают его лицо, заставляя приподнять голову. Тёма не сопротивляется, смотрит в карие глаза, серьёзные, ласковые. А потом его опрокидывают на спину, тонкие губы оказываются совсем близко к его губам и тихо произносят: — А мне понравилось. И Тёма дёргается навстречу первый, целуя, и позволяя целовать себя, позволяя вылизывать свой рот так, как Вале хочется. И раздвигает ноги, тихонько выдыхая, и смеётся, когда смуглые пальцы вновь прижимаются к его рту, вкладывая между губ полураздавленную черешню.