Разбитые надежды хрустят под ногами

      Когда это только началось в сердце Наташи было смятение. Она без боя капитулировала той безграничной любви, которую ей подарила Эрика. Её нежный взгляд, мягкость рук, теплота объятий. Вся она будто была соткана из идеала, недостижимого, но такого потрясающе притягательного. Потом она поняла, что не всё так прекрасно. В тот самый момент, когда впервые ощутила на себе её обжигающие безразличие. Наташа наивно и по-детски глупо загорелась мыслью о том, что всё ещё впереди, это временные трудности. Всё ещё было впереди.

***

По-настоящему первая их встреча случилась так давно, что Наташа уже сбилась со счёта, вспоминая хотя бы век. Но вот первая осознанная встреча, когда они не только увидели друг друга, но и поймали себя на одновременной мысли случилась на самом тихом и, по правде сказать, невыносимо тоскливом заседании стран из всех, что были за последнее десятилетие. Даже Россия подпирал голову рукой, еле удерживая себя от желания уснуть, хотя обычно первый с самым завидным интересом наблюдал и слушал, а главное внимал. И именно тогда счастливая случайность в виде почти часовой возможности наблюдать хрупкие ручки буквально напротив себя, заставила Беларусь без колебания задать самый важный за всё время их знакомства вопрос — «Как тебя зовут?» Это было написано на чистом листе, точнее его обрывке, который она подкинула на сторону арийцев через Пруссию, весьма красноречиво показывая ему глазами, что не стоит лезть куда не просят. И именно тонкие бледные пальцы с аккуратным маникюром заставили Наталью не отрывать взгляда от Лихтенштейн. Ей нестерпимо хотелось узнать какое имя может принадлежать этим рукам, самым прекрасным в её жизни.

***

Они аккуратно держатся боком друг к другу, становясь возле старых потрёпанный стен и улыбаются, натянуто и криво, хоть приехать к старейшей сестре Наташи в гости была идея Эрики, но она быстро поняла, что семья Беларуси за широко раскрытыми объятьями скрывает только пустоту и ненависть. К себе, к окружающим, к Наташе и даже к, казалось бы, проходившей мимо Эрике. Щелчок камеры на секунду ослепляет и Беларусь щурится, стараясь убрать неприятное ощущение. Ольга громко смеётся и обнимая сестру за плечи показывает то, что получилось. На фото они даже более жалкие, чем есть на самом деле, забавно, думается Наташе и она отходит на кухню, не желая слушать весёлые разговоры за своей спиной. Веселье не было её уделом на сегодняшний день. Веселье будто было лишним на этих поминках её собственного достоинства. Брагинский с интересом проследив за её перемещением по кухне выдал очередную милую улыбочку в две складки на щеках и хмыкнул. Что значил этот хмык было понятно только ему, а Наташе оставалось гадать и долго смотреть в его фиалковые глаза, читая банальную жалость и ощущая укол стыда. Она была действительно настолько плоха в своих попытках скрыть факт их отношений? Наташа не знала, но как минимум догадывалась.

***

Сон никак не шёл уже третий час подряд. Наверное ей повезло? Странно, если было не так, ведь Беларусь определённо знала, что никого лучше найти всё равно не смогла бы и за всю оставшуюся жизнь. Ей никогда не везло с любовью, к себе в первую очередь. Метаясь в агонии попыток остановится между ненавистью и обожанием собственного я, она зачастую вовсе забыла о происходящем вокруг, как будто если хоть на секунду отведёт взгляд от отражения, то обязательно потеряет всё то, что годами копила в себе, смаковала, жевала, выплёвывала и вновь глотала. Наверное ей повезло, что Эрика всё-таки ответила ей. Смущённо, но с большим энтузиазмом, ранее за ней не замечаемым. Ей повезло, потому что Эрика была прекрасной, восхитительной, потрясающей. Она была заботлива, умна, красива, скромна. Идеальная. Для Наташи по крайней мере, о чём она не раз любила говорить тихонько ночью, когда предмет её восхищения мирно спал, укрытый одеялом. Но она была так холодна. Этого не было в её словах, этого не было в её жестах. Это было в её глазах, тусклых и безжизненных. — Зачем? — Повторила Наташа сквозь полумрак комнаты. — Что? — Оборачиваясь переспросила Лихтенштейн. — Зачем ты делаешь мне больно? Ответа не последовало. Эрика, вероятно, подумала, что Наташа говорит во сне, а та и не стала повторять. Этим всё равно ничего не добиться. Зато с утра она получит стопку блинов и рассказ о том, как жутко слышать чей-то голос в темноте ночи.

***

Она хочет быть в этих отношениях, хочет быть с Эрико, потому что каждый чёртов день с губ всё равно срывается предательское «люблю», насколько бы яростной не была Беларусь. Но врезаться в стену равнодушия было больно. Сколько бы они не говорили, сколько бы не сюсюкались, стараясь забыться в потоке бессмысленной нежности, стараясь подражать иным, но когда Беларусь отворачивается Эрика пропадет, она будто переставала существовать как часть Наташи, часть её окровавленного сердца. И у Беларуси всегда было два варианта, либо ей было настолько всё равно, что силы на игру она выделяла только на сцене при свете софит внимания Натальи, либо Эрика вовсе не знала, что сказать, теряясь в догадках почему в принципе «должна». А почему в таком случае именно Наташа должна всегда решать их, не только собственные проблемы? Наташа думала, что не должна, но делала. Почему она опять и опять проявляла инициативу во всех важных решениях в их жизнях? Разве Наташа была так страшна или же Эрика так глупа? Ни то ни то, кажется, правдой не было. Но разговоры заканчивались на красивом и лаконичном «не знаю». Эрика будто бы в жизни ничего и не знала, полагаясь на то, что знала и умела Наташа, полностью отдаваясь в её распоряжение, даже не пытаясь противоречить. Она была так безвольна и так пассивна в решении любых задач в своей жизни. Любых. Разве Наташа должна всё за неё решать? Разве она? — Хочу задать тебе вопрос. — Да, конечно, милая. — Хочешь ли ты хотя бы попытаться найти выход из этой ситуации? — Что? Из какой? Извини, я так спешу, давай поговорим дома, пожалуйста.

***

— Будь по-твоему. Я устала стараться и выбиваться из сил ради отношений, в которых комфортно только одному человеку. Если ты что-то сможешь исправить я буду рада, но если нет, то я не удивлюсь. — Если тебе так угодно. Ей было действительно угодно. Или нет. Или просто Наташа слишком устала от этого всего. Рай быстро на проверку оказался адом. Если честно Беларусь ощущала себя ужасно от того, что ей было слишком всё равно. Уже всё равно. Слишком тошно, чтобы хоть как-то сейчас ответить. Ад пуст, все демоны тут.

***

— Доброе утро, милая. Наталья медленно открыла глаза и оглядела сонную Эрику с ног до головы. В такие моменты она казалась счастливой и такой же ощущада себя Наташа, невольно начиная улыбаться насколько того позволяло лицо. — Я тебя люблю. Ты ведь знаешь? — Знаю, ты опять ночью это говорила. Ты говоришь во сне, знаешь же? — Знаю, — Соврала она, — что-нибудь ответишь на это? — Конечно, albern, я тебя тоже. Эрика отвернулась. Есть вещи, которые изменить просто невозможно. Беларусь это знала, но каждый день глядя на Эрику думала о том, что всё ещё, быть может, станет лучше. Быть может, она не будет убита вновь. Но глаза Лихтенштейн такие пустые, что надежда с грохотом падает на пол, хрустя под каблуками. Надежды нет, но нужно учиться жить так как есть, потому что лучше так, чем умереть в одиночестве. Она обязательно умрёт без Эрики, Наташа это знает. И это знает Эрика. И обеим на это плевать, они лишь изображают заинтересованность. Одна, потому что собственная жизнь внутри сгнила глубоко внутри взгляда, а вторая, потому что сложнее жить без, чем с и в душе выбирая меньшее из зол она играла хороший спектакль для себя в качестве и зрителя и актёра.