То, что после метели

Мерное покачивание поезда затягивает тишину, заставляя пассажиров привыкнуть к постукиваниям змеи из железа, следующей только по своим следам. Мир все время меняется, а люди в нем сменяют маски и лица, становясь похожими друг на друга и оставаясь совершенно уникальными одновременно. Мир, внутри каждого из нас, особенный и неповторимый. - Неповторимый…или своеобразный? Поглощенный пожелтевшими от времени листами мужчина не обращал внимание на меняющихся попутчиков и продолжал старательно выводить что-то непослушным пером. Чернила в потертой ванночке дрожали под толчками поезда, вызывая временами волнение. Он никого не замечает, ему никто не интересен, он в этом месте один, даже если вокруг десятки лиц, так или иначе приходящие и уходящие навсегда. - Изумительный? Намджун хмурится, замечая на краю сознания рушивший вновь поезд, но он не единственный, что смогло ворваться в его обособленный мир букв и предложений. Словно потерянное дитя, оглядывается вокруг и видит незнакомца с мягкой улыбкой на пухлых губах и сияющими глазами. - Что вы сказали? – голос хрипит нещадно, он уже не помнит, когда говорил хоть что-то, бесконечно витая в собственных мыслях. - Слово «изумительный» подойдет? Оно красивое, - Намджун думает, что не только слово, сказанное незнакомцем, красивое. У его визави свободный длинный пиджак светлой расцветки, Намджун такого никогда в своей жизни не видел, под ним широкий разворот плеч, стройные ноги, спрятанная в сидячем положении талия, которой наверняка тоже можно похвастаться. Очередной денди? Молодой на вид, но без сомнений образованный мужчина растягивает улыбку шире на яблочных щеках и становится из-за этого совсем чуть-чуть менее идеальным. Бесцеремонный осмотр не остался незамеченным, Намджун смущенно отвёл глаза, не желая видеть, как его тоже окинут оценивающим взглядом. Оценивать, откровенно говоря, нечего. - Удивительно, как поезда влияют на людей, - снова говорит незнакомец, поправляя пиджак. На поясе у него на специальном кольце висит синий веер, привлекший все намджуново внимание. Вееры имеют возможность приобрести только знатные люди. Точно денди. - Что вы хотите сказать? – Намджун откровенно не понимает, почему сознательно позволяет втянуть себя в разговор, отвлекаясь от мира букв, но еще больше не понимает, чем заинтересовал безбедного господина, которому в ноги может устелиться мягкой периной весь мир. Без преувеличений. - Видите леди с собачкой через три ряда? Вон того мужчину в синем мундире и пожилую мадам с, извините, усиками? – аккуратно указывает на попутчиков скрытыми за отцепленным веером жестами. Намджун кивает, пряча улыбку, невоспитанное безобразие его неожиданно веселит. Указанные персоны, действительно, листают книги с заумными лицами, они явно не потерпят вмешательства в их личное пространство. – Я сел в вагон вместе с ними. Как только поезд двинулся, они сразу же раскрыли книги перед собой. - Что в этом необычного? Книги – наши друзья, - пожимает плечами Намджун, сбитый с толку. - Книги – наши попутчики, а не друзья. - Хотите сказать, что литература может вредить человеку? – качает головой. Подобные рассуждения поднимают бурю в его душе. – Чтение в любом виде приравнивается к просвещению. - Если брать между чтением бульварных романов, которыми упивается каждая изнеженная душа, и отсутствием чтения вообще, то конечно, вы правы. - Да что с вами?! – громче, чем нужно воскликнул Намджун. Несколько человек обернулись на шум, ему внезапно стало стыдно. - Мне нравится огонь в ваших глазах, - внезапно под дых, словно и без этого было мало внимание настолько красивого человека. Щёки стремительно краснеют под мягкий притягательный смех. Он старается не думать, что с ним кажется флиртуют у всех пассажиров на глазах. – В любом случае, я не противник книг. Просто не люблю лицемерие. Странные речи затягивают Намджуна в разговор сильнее, ему уже не хочется мять под руками желтые листы и марать кончик пера в чернилах. Визави читает его непонимание, взмахнув веером и подняв воздухом мягкие на вид пепельные волосы, вздыхает. - Я думаю, что в поезде читает тот, кто не читает вообще. Их взгляды снова перемещаются на увлечённых книгами пассажиров, те действительно устало провожают строчки уже без того энтузиазма, что был в начале их пути. Намджун смотрит на свою стопку книг на столике и безотчетно кривит губы. Не то чтобы… - Но вас это не касается, верно? – у господина игривая улыбочка и плавные движения тонких кистей рук – тайная услада охочего до нежной манеры Намджуна. – Вы книгу пишите. Я прав? - Слишком громкие слова, - ухмыляется своим записям. Перечеркнутые строчки, почти затертые до дыр поля с пометками, капли чернил то тут, то там. Как бы душа не рвалась в мир фантазии и букв, на бумаге это выглядит жалко. И почти не осталось времени, чтобы превратить потуги во что-то получше. – Я помогаю создавать альманахи. У меня есть друзья в Миленто, им нравятся мои стихи. Незаметно для себя Намджун рассказывает о своей жизни, погружается в историю до сих пор незнакомого попутчика, променяв свой любимый крохотный мирок на большой и до боли интересный мир, таящийся внутри красивого на зависть всем девицам молодого парня. Их смех раздражает пассажиров, заставляет невольно завидовать тех, кто компанию среди чужаков найти не смог. Намджуну все равно, что происходит за гранью их общего мыльного пузырька. Пока легко дышится, всё хорошо. Отлучившись на каких-то пять минут, Намджун вернулся и застал своего попутчика уже в совсем другом настроении. Присаживается рядом с ним, кладёт руку поверх чужой, едва дышит от близкого контакта, который сам себе позволил в надежде, что не оттолкнут, что их напряжение растолковано верно. - Что-то не так? Безымянный попутчик провожает грустным взглядом снежинки, падающие с неба и после скользящие по мутному стеклу. За окошком заснеженные степи медленно сменяются редко проскакивающими домами. Очередная остановка совсем скоро. - Этот поезд…его конечная остановка ведь?.. - Уорбор, - кивает Намджун, крепче сжимая холодную ладонь в своей горячей. Отчего-то в душе щемит, и тоска натужно завывает метельную песню. - Военный городок. Вы едете на службу, верно? - Верно, - вздыхает он, убирая руку с чужой, так и не проявившей ответного внимания. – А вы нет? Медленно замедляющийся поезд наконец остановился, мимо них заполошно пробежали пассажиры, спешащие на другой поезд/попутку/мир. Незнакомец внезапно схватил его за руку, встал и потянул на выход. - Пойдем, на перроне наверняка карамельный чай продают, и каштаны жареные. Хочу каштанов! – Намджун смеется и следует за спутником, забыв обо всём: вещах, правилах и манерах. На улице морозный воздух, который и вдохнуть толком нет возможности – крупные снежные хлопья сыплются на голову, оседают на тонких одеждах и растают, умирая вместе с полученным теплом. Его уже тянут к торговцам, устроившимся на перроне под пристальным присмотром констеблей. Но непонятные чувства треплют душу Намджуна, встряхивают его мир до белых пятен пред очами, сбивают с толку, заставляя также поступать и с кем-то, кто этим чувствам свет дал, волю подарил. Он тянет своего спутника к себе, прижимает за узкую, как и догадывался, талию, немедля наклоняется к растерянному лицу. - Что вы…что ты делаешь? Ты хотел меня поцеловать? Здесь же столько людей! – вертит головой на окружающую толпу, но Намджун его за мягкую ледяную щёчку ловит, в глаза смотрит прямо, совсем чувств не скрывая. - На перроне можно, - осипшим голосом, но его услышали. – На перроне все целуются. Его незнакомец осторожно, не отрываясь от греющей ладони, поглядывает на целующихся и обнимающихся людей вдали и поблизости. А ведь правда, перрон – место прощаний и встреч, место эмоций и волнений. Какие манеры, какое тут общество?.. - Только не молчи, - просит его Намджун и получает улыбку смущённую. - Не буду, - обещают ему и закрывают глаза, прикасаясь губами к его. Тишина, сотканная из шумного перрона, нежность, льющаяся через касание, даже крепость хватки рук на чужих телах – всё это кружит голову. От незнакомца пахнет желтыми розами, теми, что росли в оранжерее старшей сестры, у которых шипов совсем нет, а бутон – большой и упругий. Скромное касание быстро замёрзших губ плавно ушло, сменяясь на что-то горячее, страстное, изумительное. В голове мыслей нет совсем, не хватает слов и духу, не хватает воздуха, не хватит и жизни, чтобы писать об этом поцелуе в романах и сказках, в повестях. Чувствовать кого-то так, словно прыгнуть в теплый источник посреди лютой метели, такой же, как и сейчас. Пусть их омывает ветрами и снегами, пусть зима на них дышит своим холодом и засыпает белоснежными хлопьями, у Намджуна в груди огненные цветы распускаются, птицы летают, весна нежной поступью идёт, к ним идёт. Словно окатив ледяной водой, его отталкивают, и он вдыхает полной грудью воздух, обмораживая внутри всё. - Поезд уходит, - толкают его в сторону их вагона. Они несутся к нему, Намджун заскакивает на ступеньки, оборачивается, чтобы руку подать, но его попутчик только идёт вместе с поездом, не решаясь запрыгнуть в железную змею на ходу. - Руку! Подай руку, я подниму, - игнорирует крики работника и машет своей рукой, пропускает мимо сожалеющий взгляд. - Намджун, не нужно… - Ты мне веришь? Подай руку, я тебя поймаю! – кричит и совсем не замечает сбегающие по щекам обжигающие слёзы, это огненный цветок на глазах тает. - Мне жаль, - качает головой бегущий незнакомец. – Прости, это моя остановка, прости меня. Секунда на размышления. - Нет! – кричит его спутник. – Не смей, слышишь? Прошу… Выпрыгнуть из быстро движущегося поезда ему не позволяют работник и неравнодушный пассажир. Перрон закончился, сгорбленную фигуру замело снегом, растворяя в мутном стекле и еще больше мутных глазах. Его насильно усадили на своё место, радушно угостили бесплатным горьким чаем и оставили смотреть за бессменным пейзажем в одиночестве с косящимися пассажирами. Цветок внутри стремительно разросся и расцвел и также стремительно сейчас скидывает лепестки, больше не желая согревать хозяина и его избранника. Резкий поворот таки выворачивает чернильницу, измазывая всё, включая его старую трёпанную одежду. Он замечает знакомую вещицу на книгах и берет её в руки. Как такой дорогущий аксессуар не украли, пока хозяев не было, неизвестно. Но вот, в его руках единственное, что осталось от человека, стремительно ворвавшегося и также быстро покинувшего его мир. Синий веер обжигает кожу на пальцах, тяжелеет с каждой секундой, словно заколдованный. Разозлившись небылицам в голове и вновь накатившей, как лавина, тоске, Намджун раскрывает веер. И дыхание отнимается враз. На плотной, но тонкой ткани пестрят буквы. Слова расписаны явно наспех, у таких образованных людей идеальная каллиграфия, он уверен. Проводит по исписанной ткани, точно свежее. Взгляд невольно падает на перевернутую и уже пустую чернильницу и возвращается к вееру. «Дни сменятся ночами, люди сменят других людей, мир завертится снова и снова. И весна придёт. Дыши свободой.» Последняя обжигающая горечью капля грубо стерта ребром ладони. Кто-то влюбляется постепенно, кому-то нужна одна секунда, кому-то один только взгляд. Ким Намджуну, родом из ниоткуда и направляющемуся в никуда, хватило одного слова, первого слова. Мыльный пузырь с треском лопнул, обнажив его романтичную и хрупкую, как цветок, душу. Мир букв теперь не кажется самым желанным и самым уютным, но остается единственным, в котором Намджуну есть место. Складывая веер и пряча его в складки между одеждами, он поверхностно думает, что у его попутчика вещей почему-то совсем не было, что именами они так и не назвались, но почему-то тот все равно его «Намджуном» назвал. Какая уж теперь разница? Военный городок близко. Метель из окна юрко переместилась в душу. Это хорошо. Это не больно.

***

Наши дни

Пальцы гладят четыре розы на последней странице и захлопывают потрёпанную старую книгу. Пусть к ней относились бережно, время никого не жалеет. На жёсткой обложке потемневшими золотыми буквами печатно выведено «Мемуары», эти буквы он тоже гладит, нежно так, трепетно. Взгляд устремляется в даль, уши игнорируют веселящегося по близости ретривера и его юную хозяйку, ничего не имеет значения. Вокруг всё только начинает зеленеть, солнце обманчиво тёплое, Сокджин предпочитает ему пока не верить, поэтому одевается в зимнее. Лавка в городском парке манит уставших после зимы людей. К нему всё подсесть хотят, мужчины и женщины, никак не решаются. Это тоже не имеет значение. Он уже уходит. Книгу прячет в сумку через плечо, там лежит её сестрица, изданная тем же автором. Поднимается и неспешно шагает в сторону реки, совсем без цели. Мир необычайно изменился, словно кто-то подменил его, изменив и людей, живущих в нём. Пусть кто целуется на улицах, обнимается, поддаётся чувствам – никому нет дела. Никто не осуждает греховные желания, откровенные речи, затаённые причуды, которым дали искусные названия «фетиши» и «кинки», Сокджин много об этом читал. Когда-то людей, говорящих о своих желаниях, посчитали бы блудницами и отступниками, которым только молитва поможет. Сейчас же они ответят, что молчать о своих желаниях не имеет никакого смысла, ведь без откровенного разговора с самим собой и с людьми, разделяющими близость, невозможно достичь седьмого неба. А какое оно, это седьмое небо? Когда-то один нашумевший писатель, долго скрывающийся за псевдонимом Рандо, упоминал седьмое небо в своей книге. А он знал по себе, каково седьмое небо на вкус и ощущение? Если честно, Сокджин, как говорится, фанат его творчества. «Откровения суеверного», «Дом пожилой леди Мун», «Лицо в гневной маске», «Общий язык» - все эти произведения наводили фурор среди нравственного общества, годами отталкивающего всё откровенное. Дело не в эротичных сценах, появление которых случилось далеко до творчества Рандо, а в прогрессивных идеях, свободных настроях, которое общество резко считали диким и постыдным, но втайне восхищаясь авторской смелостью. Гибкая молодежь быстро подхватила волну, пропагандируя свободу действий и слова, доводя старшее поколения до нервного тика порой возмутительными выходками, в которых терялось зерно здравомыслия. Однако, начало было положено. И мир менялся, незаметно и постепенно, обретая новые краски и находя новые идолы, чьи идеи скоростным поездом неслись в мир. Маску Рандо однажды сняли, за ней оказался давно утративший юное обаяние Ким Намджун, до которого в старости никому не было дела. Сокджин знает, что на службе тот получил травму и вернулся в разрушенный грабителями дом в глуши, навсегда привязанный к трости, которую часто принимали за статусный антураж, пока не видели тяжёлую походку, даже на вид болезненную. Он также знает, что в один прекрасный день его спутник женился на актрисе малого театра, и в один совсем не прекрасный день жена юркой бабочкой упорхнула с владельцем винодельни, так и не подарив мужу детей и семейное счастье. Так или иначе, Намджун снова оказался в Миленто, издавал альманахи, участвовал в редактурах друзей и единомышленников. Даже пытался работать с правительством, которое однажды пришло к нему в виде двух констеблей с дубинками и наручниками. Спустя семь несправедливых лет из тюрьмы вышел сформированный Рандо, которому не нужны были люди, лишь тишина и покой, бутылка крепкого виски и старый проигрыватель, благодаря которому его всхлипы боли от тюремных ран и застарелой травмы ноги не было слышно. Сокджину известно, что рукописей из-под руки Рандо было гораздо больше, чем изданных книг, что те горели, а еще были украдены теми, кто называл себя его друзьями, что в тех рукописях было слишком много того, что правительству было не нужно. И то, что в рукописях было много боли, много его самого. Когда Рандо снял маску секретности, наплевав уже на всех и вся, вокруг уже мужчины в летах завертелось множество девушек и парней, даже пропавшая женушка объявилась, приведя за руку маленького сына от другого. Намджун принял. Отсутствующий в общем доме мужчина пропадал на окраине Миленто, всё также предпочитая крепкий алкоголь, музыку и перо своей жене, не особо скрывающей интрижки, и сыну, который отцом его так и не назвал и не назовёт. В какой-то момент Сокджин читал утреннюю газету, сидя у единственного в мире друга, и прочёл, что известного писателя Ким Намджуна с псевдонимом Рандо больше в этом мире нет. Общество пошумело и забыло. Джин в очередной раз захлёбывался от боли, словно в первый. Он никогда не привыкнет и не хочет привыкать. Время шло, вдова Ким получала дивиденды от продажи всё более популярных книг и весело жила, пока Сокджин сдыхал в одиночестве и переживал лютые нескончаемые метели. Он ненавидит ждать Намджуна, искать его, наблюдать каждый раз, вновь и вновь отступая в надежде, что в следующий раз повезёт больше. Его душа устала от вечных зим, от бесконечного чувства вины за то, что когда-то живший Рандо весны так и не дождался. Внезапно он поскальзывается на мокрой старой траве и грязи, но ему удаётся удержаться. - Ты в порядке? – кто-то спрашивает его, кто-то прячущийся под деревом прямо на стылой земле, разве что на потрёпанном рюкзаке сидит, поджав ноги. - Д-да, все хорошо, не беспокойтесь, - ему салютуют новомодным «окей» и продолжают заниматься своим. Сердце в груди останавливается на миг и берет разгон мустанга, когда он узнаёт в молодом парне человека, который ему самой судьбой назначен. У этого Намджуна коротко стриженные белые волосы, убранные со лба черной повязкой, на плечах джинсовая куртка, ноги облегают узкие дырявые джинсы, а на ногах грязные тяжелые ботинки. У этого Намджуна вновь увлечённый взгляд, тетрадка на коленях, ручка в руке, а на губах повторяющиеся слова – снова ищет подходящее, снова пишет. Джину так радостно, что почти больно, почти невозможно, но так отчаянно тепло и остро, что душа сквозит дырами. - Наконец-то, - шепчет он, медленно подходя к парню, вниманием которого завладеть не так уж и легко, но за прожитые жизни своего любимого Сокджин уже научился. Видит Бог, он терпел и ждал, он заслуживает. - Дотянуться до идеала, до вершин…дотянуться до вершин? – спрашивает сам себя блондин, кусая нижнюю губу в глубоких размышлениях. - До тебя. - Что? – потревоженный чьим-то немолчаливым присутствием парень поднимает голову и замечает уже знакомого незнакомца. – Прости? - Дотянуться до тебя. Звучит лучше, не так ли? – клонит в бок голову с мягкой улыбкой на губах. Сокджин кладёт свою сумку рядом с ним и усаживается прямо на землю, но хотя бы на длинную ткань пальто. – Стихи пишешь? - Не совсем, - растерянно отвечает тот, удивлённый нежданному соседству. – Лирику к песням, точнее будущим песням. - Ах, песням… Весна пришла.