Тепло

Ичиго мучала бессонница. За последние месяцы он уже успел позабыть, что такое здоровый сон. Закрывая глаза он видел картины прошлого, а открывая — обнаруживал себя одного в холодной комнате. Даже не так, холодно было не снаружи, холодно было внутри. Оставалось только сжимать покрепче простынь в руках, да натягивать одеяло повыше, пускай это и не грело абсолютно. Еще можно было попробовать провалиться в поверхностный сон, наполненный кошмарными и светлыми воспоминаниями, непонятно которые были болезненнее сейчас, или же пролежать почти до рассвета, а потом укрыться в спасительной дреме на пару часов. В эту ночь Ичиго выбрал второе, решив, что лучше уж он поддастся тоскливому настроению и невеселым мыслям сейчас, чем будет весь день день вызывать беспокойство у родных близких не только своим откровенно уставшим видом, но еще и кислым лицом. Так он и пролежал до глубокой ночи, мучаясь от все нарастающего холода, который казался квинтэссенцией всего его душевного состояния. Возможно, так и было, ведь, как ни иронично, источником мороза казалось именно то место между ключиц, где ему пробили дыру, как у пустого. Дважды. Где, собственно, и была дыра его формы Пустого. Порой ему казалось, что он, и правда, превращается в пустого, так сильно холод пробирал его изнутри. Как бы то ни было, а это ощущение было первоочередной причиной его бессонницы, гораздо хуже кошмаров и борьбы с самим собой. И Куросаки ничего не оставалось, как лежать и вспоминать, как этот самый холод появился в его жизни. Вместе с потерей сил Ичиго начала настигать депрессия. Сначала он лишь изредка ощущал болезненные отголоски холода где-то внутри, когда взгляд случайно цеплялся за вещи, остро напоминающие о прошлом, и то, только в редкие моменты. Его друзья вызывали искреннее восхищение, умудряясь всегда неявно находиться рядом, так, чтоб их присутствие ощущалось где-то в подсознании, но никогда не навязываясь. Конечно, в школе такой роскоши никто себе позволить не мог, вот тогда уже Куросаки приходилось проявлять чудеса самообладания, чтоб не вздрагивать, когда несколько человек дружно покидали свои места, убегали по коридору под крики учительницы и собственные нерадивые отмазки, старательно пряча виноватые взгляды. В такие моменты резко накатывало осознание своей беспомощности, а грудь неприятно жег холод. Ичиго остро чувствовал одиночество, находясь в толпе. Чаще всего сразу после звонка он собирался и уходил домой, ссылаясь на неважное самочувствие, а одноклассники, как и учительница, лишь с сочувствием качали головой, глядя на залегшие тени у него под глазами, и предпочитали промолчать. Домой парню идти не хотелось совсем и немного более, чем абсолютно, поэтому он разворачивался в противоположную от необходимой сторону и неторопливо шел, куда ноги несли. Несмотря на апатичность таких моментов, глаза невольно вылавливали памятные места, а память непрошенно подкидывала картинки из прошлого. Парк, в котором он впервые встретился с Улькиоррой и Ямми. Невдалеке место, где они с Иссидой впервые сражались бок о бок. Бесчисленное количество улочек, где временный шинигами выполнял свои обязанности по охране Каракуры. Казалось бы, пустое место, где на самом деле стоит «амбар вайзардов», как Ичиго его про себя называл. Дома, руины которых до сих пор видятся в страшных снах. Как и тела шинигами, лежащие среди разгромленных зданий. Да что там, само небо над городом не было просто небом на таких прогулках. Воспоминания о каждой битве в этом самом небе мелькали перед глазами. Первая встреча с Хирако, когда тот напал на Ичиго. Бой с Гриммджо и его фрассьоны, пришедшие убить всех обладателей реатсу в городе. Почти потерянный в ту ночь контроль. И снова бой с Гриммджо, только вот уже без руки. Ичиго прекрасно догадывался, куда она делась и почему, без подробностей, но все же. Впервые надетая в реальной битве маска пустого, половину времени использования которой он потратил на пафосные разговоры и разглядывание реакции все того же Джагерджака. Черт, треклятый кошак, слишком много встреч в этом небе. Во время последней из которых за Орихиме пришел Кватро. И забрал ее в Лас Ночес, к Айзену. О, Айзена в небе над Каракурой Ичиго тоже прекрасно помнил, он не смог этого забыть, даже если бы очень сильно захотел. Пылающее заграждения из огня и трое капитанов-предателей в нем. Когда кинолента воспоминаний доходила до этого момента, у Куросаки шли мурашки по коже. Исправно, каждый раз. Не только потому, что картина врезалась в подсознание с ужасающей четкостью, не только потому, что он прекрасно помнил, что было дальше. Еще и потому что холод успевал пробрать до костей. Пора было поворачивать домой. Пройти мимо поворота в сторону магазинчика Урахары, мимо перекрестка, на котором когда-то давно стояла девочка-призрак, на которую напал пустой, почувствовав остаток силы Ичиго. И, наконец, пройти мимо фонаря, того самого, под которым его грудь пронзил занпакто странной девчонки, которая называла себя шинигами. Тогда, кстати, он тоже почувствовал холод. Правда, это был приятный легкий морозец, которым отдавала реацу Рукии, переполнившая его силой. Сейчас же холод был пронизывающим и сковывающим. У порога дома парня уже заметно морозило, вызывая желание сжать футболку на груди до побелевших костяшек болезненным жестом, который Ичиго никогда себе бы не позволил и не позволял. Он знал, что вот-вот и холод уйдет, уступив место теплу, когда отец прыгнет в нелепой попытке сбить с ног сына приветственным пинком, крича что-то о ужине ровно в семь. Когда Юзу посмотрит со всеобъемлющей теплотой и пригласит за стол, а Карин проворчит что-то о бестолковом брате и таком же отце. Бывшему временному шинигами всегда становилось легче в присутствии родных или друзей, хоть он никогда этого и не говорил вслух, но этого и не требовалось. Однако, прошло пару месяцев и настал день, когда это не помогло. Холод притупился, но не ушел полностью. Но Ичиго лишь привычно мягко улыбнулся сестрам и увернулся от летящего на него отца. С того дня холод не отступил ни разу. Слегка отпускал, когда рядом были друзья или семья, а ночью накрывал с особой силой. Тогда же бодрый и пышущий здоровьем парень начал превращаться в олицетворение недосыпа. А еще мерзнуть даже в самую теплую погоду. Никто не придавал этому значения, списывая на усталость, а Ичиго был только рад, нечего друзьям знать, что в его груди теперь ныл и болел холод. Порой мелькала догадка, что именно так ощущается потеря части души, что опять же наводило на невеселые мысли о дыре в груди и условиях ее появления, поэтому Куросаки стоически удерживал себя от размышлений на эту тему. Тем временем, выбивать из колеи начинало все больше вещей, буквально все вокруг вызывало раздражение и отдавалось между ключиц. Чем дальше, тем более нелюдимым и отстраненным становился Ичиго, хотя незримое присутствие друзей в большую часть времени никуда не делось. И он уже не знал, благодарен ли им за это. С одной стороны, понимать, что они остались рядом, даже после потери сил, было отрадно. Но и опека, как над немощным, начинала действовать на нервы. И он винил себя за это. Винил и ничего не мог с собой поделать. Пару раз даже очень захотелось думать, что это влияние его внутреннего Пустого, который жив. Где-то в закромах подсознания, но жив. Как и Старик. Как ни старался, Куросаки так и не смог вытравить эту надежду и просто смирился с ней. Она была одной из немногих вещей, что чуть осаждали все разрастающийся холод. И вот, он там, где он есть. В своей комнате, лежит и смотрит на часы, понимая, что до рассвета еще далеко, а он продрог и натянул одеяло по подбородок. Занавески зашевелились от легкого летнего ветра, залетевшего в окно. Ичиго уже хотел было встать, чтоб прикрыть его, как вдруг на него навалились тяжесть и усталость. А вместе с ними и… тепло. Он в неверии прислушался к своим ощущениям. Да, это точно оно, то самое. Которое приятно окутывало тело, когда пыл битвы переставал жечь и начинал греть. Именно то тепло, которого, как оказалось, ему так не доставало все это время. Оно отдавалось приятной вибрацией на груди, и в уже засыпающем сознании Куросаки мелькнуло воспоминание из детства: «Кошки замечательные врачи, — говорила Масаки, мягко улыбаясь, — они приходят и ложатся на место, которое у нас болит, мурча, и успокаивая сердце, принося с собой тепло.» Последним, что успел подумать Ичиго, перед тем, как провалиться в глубокий сон впервые за долгое время, было: «Точно, кошка. Стоит завести кошку.» На следующее утро последствия ночи оказались, буквально, на лицо. Первым удивленным взглядом был его собственный, из зеркала. Из которого смотрел бодрый парень практически без синяков под глазами. Следующими были родные, друзья, одноклассники и учителя. Все тихо радовались отступившей усталости и апатичности у Куросаки, а он не мог думать ни о чем, кроме тепла, которое эфемерно продолжало ощущаться в груди, хоть и пропало еще утром. Это чувство поддерживала вторая надежда, въевшаяся в сердце рядом с верой в обитателей внутреннего мира. Так продолжалось месяц, но холод пробирал с новой силой. Та самая ночь казалась далекой, не более, чем затишьем перед бурей, призванным поиздеваться и дать ложную надежду. Он снова лежал и ждал рассвета. Прошлое снова изматывало разум и болело где-то в груди. Взгляд иногда невольно скользил по занавескам и открытому окну за ними. Окну, ни разу не закрытому за последний месяц. Всколыхнулись занавески, потянуло приятной свежестью. Происходящее казалось нереальным. Та же усталость, тяжесть и тепло. Все так же отдающееся легкой вибрацией в груди. И все те же мысли о словах матери, обращенных к маленькому мальчику, гладящему уличного котенка. С тех пор жизнь превратилась в качели. Страшный холод разрастался внутри, пока не становился невыносимым, и в ту же самую ночь, будто почувствовав, колыхались занавески, принося с собой спасительное тепло. И так по кругу, раз за разом. А потом качели остановились. Жизнь вокруг завертелась, возвращаясь в привычную колею проблем и их решений, появилась Экзекуция. Силы начинали возвращаться, в непривычном виде, но, все же. Холод в груди отступал, но его место не занимало удовлетворение. Его место вообще ничего не занимало. Потом подчинители предали Ичиго, если так можно назвать разоблачение тех, кто и верен-то никогда не был. Однако, на миг все же вернулся холод, и это стало ударом достаточно сильным, чтоб наружу пробилось почти-отчаяние. Наконец-то явились шинигами. «Которые за прошедшее время так и не удосужились влезть в гигай, который Урахара бы ни за что не пожалел для такого дела» — проскрежетал из внутреннего мира очнувшийся Хичиго. Вернули силы. Радость встречи, короткий бой — и снова ничего. Кажется, это называют апатией. Ичиго понимал, что вернул все, что когда-то имел, но ему все еще недоставало чего-то. Чего-то, о чем он понятия не имел. Качели продолжали стоять. И снова бессонница. Теперь спать мешал не холод, а его отсутствие. Взгляд раздраженно норовил обратиться к неподвижным занавескам, чего Ичиго не позволял из чистого упрямства, за своими внутренними метаниями не заметив дрогнувшую ткань штор. Те, будто на самом деле почувствовав, слегка зашевелились, как в замедленной съемке, пропуская внутрь лунные блики и скользнувшую в них по-кошачьи грациозную тень. Происходящее дошло до сознания Куросаки, лишь когда ночной гость с хозяйской наглостью подошел к кровати и увалился на грудь, рефлекторно вызвав порыв подорваться и прокричать: «Какого черта здесь происходит?!» Тело не сдвинулось и даже не дрогнуло, сердце, казалось пропустило удар, а гневная тирада уже где-то на выходе резко оборвалась, когда Ичиго почувствовал, да-да, то самое. Тепло. А еще услышал низкое урчание. «Как там говорила Масаки? «Кошки замечательные врачи, они приходят и ложатся на место, которое у нас болит, мурча», так, кажется? Вот уж, и правда, кошак… — конец фразы утонул в скрежещущем хохоте Пустого, которого вся эта ситуация неимоверно забавляла. — Подумать только, к тебе в комнату, посреди ночи, вваливается Секста Эспада в ресурекшионе… И что он делает? Преспокойно ложится, и начинает, мать его, урчать!» — и новая порция металлического смеха. В кои-то веки Ичиго был солидарен. Все происходящее настолько отдавало нереальностью и крайней степенью отчаяния, что, не пойми, чего хотелось больше — повеситься или засмеяться. Под натиском незатихающего скрежета из внутреннего мира начал разбирать откровенно истерический смех, резко оборвавшийся после бурчания под нос самой причины такого поведения: «Вы только посмотрите, совсем из ума выжил, уже в одиночестве ночью ржет…» В неловкой тишине, повисшей после, почему-то захотелось убедиться в правдивости этой картины. Рука не совсем осознанно потянулось к голубому меху, застыла на секунду в сомнениях, а потом уже уверенным движением легла и начала перебирать мягкие пряди. Урчание усилилось. А потом резко смолкло, снова воцарилась тишина. Голова под ладонью медленно повернулась лицом. В темноте удивленно мелькнули два синих глаза. Никто ничего не говорил и не двигался, пытаясь осознать произошедшее. Минуты шли, но ничего не менялось. Вдруг в тишине раздался голос с рычащими нотками: — Ты меня видишь? — Теперь да. — И после короткой паузы. — Мне просто было холодно. — Мне тоже. — Тихий смешок, прозвучавший слегка сконфужено. — В Уэко, знаешь ли, есть еще кое-что, кроме песка вокруг, да голода в тебе. — Холод? — Ага, что внутри, что снаружи. — Могу понять. Но теперь тебе тепло? — Короткий кивок. — Мне тоже. Во вновь воцарившейся темноте оба расслабились, и ее нарушало лишь едва слышное урчание, да шорох перебираемых волос. Последней мыслью перед тем, как Ичиго провалился в сон, было: «Похоже, мама была права...»